– Могу я вам чем-нибудь помочь, лапочка? – спрашивает она.
Выходит, сначала будет речь.
– Вам надо помнить… – начинает она, но я перебиваю ее.
– Я никогда раньше не видела этих растений, – говорю я.
Сердитая Медсестра что-то говорит о безопасности.
– Интересно, как они называются? – говорю я.
Она говорит что-то о Благополучии, что-то о Долге Исполнения Исхода.
– Я не смогла бы назвать ни одно растение, – говорю я ей. – Я вообще ничего не смыслю в растениях.
Она улыбается. Она намерена очень скоро меня убить.
– Не забывайте, Роза: мы здесь для того, чтобы помогать вам.
Она будет так говорить еще какое-то время. Будет улыбаться этой своей обычной улыбкой. А потом встанет позади инвалидного кресла и вывалит меня из окна, и я умру на парковке, глядя в небо.
Мы с Сердитой Медсестрой понимаем друг друга.
Мне нужно помешать ей пробраться за кресло, поэтому в ответ я спрашиваю ее, не может ли она помочь мне тем, что передаст одну из фотографий, стоящих на этом, как его там.
Сердитая Медсестра явно разочарована. Она хочет как можно скорее убить меня, чтобы вернуться в свой кабинет возле больших раздвижных стеклянных дверей и обсудить с Менеджером по Исходу дальнейшие действия по жульничеству, вранью, воровству, убийствам и отмыванию.
– Конечно, лапочка, – говорит она и улыбается. – Какую фотографию вам передать?
Я ничего не отвечаю. Смотрю на нее так, будто уже все забыла.
– У вас так много чудесных фотографий… – говорит Сердитая Медсестра.
Я вижу ее ярость, ее бешенство – вижу, насколько она жаждет моей крови, насколько хочет, чтобы это поскорей произошло. Поэтому выжидаю еще немного.
Она улыбается.
– Это фотографии моей семьи, – говорю я. – Семьи Трюмо.
Ей явно невтерпеж. Она подхватывает одну из фотографий и протягивает ее мне. Даже не смотрит на нее, даже не замечает, что верх у нее оторван.
– Только не эту, – говорю я ей. – Зачем мне фотография с оторванным верхом? С каким-то безголовым субъектом?
Сердитая Медсестра делает еще одну попытку.
– Может, вот эту? – спрашивает она, улыбаясь и наверняка уже представляя мой проломленный череп на бетоне парковки. – Это ведь ваши внуки, Роза, – я права?
Да, права – и в самом деле Роза. Я знаю, что она затевает.
– Да, – отвечаю я. – Это Электрисити, а это Чатни [11]. Или вот эта Чатни, а эта Электрисити. Какая же я дурочка… Имена – это не моя стихия.
Сердитая Медсестра смотрит на меня. Жду, пока она не улыбнется.
– У них скоро запуск… То есть выпуск.
– Какая прелесть, лапочка, – говорит она.
Вижу у нее в глазах неприкрытую ярость.
– Они ходят в одну школу со славным парнишкой, который моет полы.
Выражение ее лица – просто мед на душу, поэтому не теряю темпа. Говорю, что давненько не видела, чтобы этот славный парнишка мыл полы. Она, часом, не знает, что с ним случилось? Он скоро вернется?
Это явно не та тема, которую ей хотелось бы сейчас обсуждать.
– Он такой милый, – говорю я.
Она ничего не говорит.
– Вам так не кажется? – говорю я.
Ей нужно хоть что-то сказать, поэтому она опять поворачивается к фотографиям и бормочет что-то о том, что к славному парнишке имеются определенные замечания.
– Значит, все у него замечательно? – говорю я.
– Кое-какие проблемы с поведением, – говорит она. – Не то, о чем вам стоит беспокоиться.
А затем что-то бормочет про Испытательный Срок. Про Вопрос, Находящийся на Рассмотрении. Про Временное Отстранение от Исполнения Служебных Обязанностей на основании чего-то там.
– Отстранение… – повторяю я за ней. – Или устранение? Или устрашение?
Я почти уверена, что слышу ее вздох. Подумываю спросить у нее, не хочет ли она воспользоваться моей ванной комнатой, где она могла бы положить голову на бортик ванны, как это делает моя дочь.
– Странность… – продолжаю я. – Странствие… Пространство… «Пространство не загораживать». Вернее, проход. Может, он загораживал кому-то проход?
Похоже, я зашла слишком уж далеко. Она улыбается мне, как будто я совсем старая и умственно усталая… отсталая.
– Где фотография того, безголового? – говорю я.
Она протягивает ее мне. Но перед этим явно задумывается над тем, не проломить ли мне ею череп. Лом. Мол. Мел. Слова – они такие…
– Это мои дети, – говорю я ей. – Они теперь старше. Только посмотрите, какие у них пальчики на ногах.
Сердитая Медсестра смотрит на их пальчики. Она хочет убить меня так сильно… так сильно хочет убить меня, а вместо этого делает то, что я ей говорю.
– У них такой счастливый вид, – говорит она.
Я едва не смеюсь. Что она может знать о счастье?
– А это ваш муж?
– Ну конечно же нет, – отвечаю я ей. – Что бы я делала с безголовым мужем? Это был мой первый муж. Потом у меня появился другой, получше. Дядечка постарше.
Сердитая Медсестра улыбается. Она видит, что я в некотором затруднении. И быстро пользуется случаем. Она хороша в своем деле.
– Как его звали, Роза? – спрашивает она.
– Мел. Мелвин. – Я и понятия не имею, и она это понимает. – Ну а как зовут моих детей, вы, конечно, и так знаете.
– Конечно, – говорит она, и я жду, но она не называет их имен.
– Передайте мне фотографию того дядечки постарше, – велю я ей.
Она делает вид, будто никак не может ее найти.
– Да вон же она, – говорю я ей. – Прямо тут. На самом краю.
Она берет ее. Смотрит на нее.
– Дайте ее мне, – говорю я, уже начиная уставать от этой игры.
Сердитая Медсестра подносит ее чуть ли не к самому носу, всматривается в нее, как будто в свою планшетку с зажимом.
– Дайте ее мне!
Она протягивает мне фотографию. Улыбается.
– Ваш второй муж? – спрашивает она.
Я пропускаю этот вопрос мимо ушей. Если она спросит меня, как его зовут, я сейчас встану, подниму эту фотографию в красивой рамке над головой и шмякну ее ею по черепу. Шмяк – и ты обмяк.
Но она не спрашивает. Она знает, что одерживает верх.
Я подношу фотографию ближе к глазам.
– Только посмотрите, какие милые розовые пятнышки у него на шее, – говорю я, потому что знаю, что она их сейчас не видит.
И думаю о том, что раньше эта фотография стояла возле самой стенки – позади всех остальных, и что каждый раз, приходя меня навестить, мой сын переставлял ее вперед. Не ту, где он сам, его сестра, их счастливые пальчики и их безголовый отец, а эту. Какой же хороший у меня сын… И какая хорошая дочь, которая каждый день ставит мои комнатные растения в ванну, хотя ей нет никакого дела до этих растений – она даже не знает, как они называются.
Названия… Имена… Их так много. Они – словно лоскутки шелка, прикрепленные к дверным ручкам. Хотя, может, дверные ручки – это как раз имена, а то, что они именуют, прикреплено к ним, как лоскутки шелка. Воспоминания… Чувства… Что угодно. Без разницы.
– Как его зовут? – спрашивает Сердитая Медсестра.
– У него нет имени.
Она улыбается. Мы понимаем друг друга.
– Совсем нет? – спрашивает она.
– Нельзя дать имена абсолютно всему на свете.
Сердитая Медсестра смотрит на меня. Я жду, что она улыбнется, но она не улыбается. Она уже решила, что ей даже не нужно убивать меня. Слишком много имен, слишком много слов, и ко всем из них привязаны лоскутки шелка – как воспоминания, как чувства, как что угодно. Где имя – там и чувство того, что им поименовано.
– Слишком много имен, слишком много слов, слишком много паролей, слишком много лоскутков шелка, привязанных к разным вещам… Слишком много. Приходится проявлять разборчивость… избирательность.
Теперь Сердитая Медсестра улыбается. Что еще хуже, прикасается ко мне. Трогает за коленку – правда, без всякого молоточка. Мягко. Почти нежно. Сука.
– Спасибо, – говорю я ей. – За цветы в горшках. Простите, конечно, но мне нужно идти. Иначе опоздаю на бинго.
Но как только она уходит, я продолжаю свой эксперимент. А что еще мне остается делать?
На сей раз я сижу у окна, держа на коленях обоих своих мужей. У них нет имен. Невозможно помнить абсолютно всё. Даже просто слова, а уж тем более имена. К которым много чего привязано, подобно лоскуткам шелка, только вот эти лоскутки шелка частенько путаются, привязанные не к тем дверным ручкам.
Невозможно помнить каждую мелочь. Невозможно прочувствовать каждую мелочь.
«Вы должны помнить», – часто повторяют мне. И еще: «Не забывайте».
А вот славный парнишка у меня в ежедневнике написал «забудь». Или «да пошло оно все», или что-то в этом роде. Нет, я хотела сказать, что славный парнишка написал «забудь», или «да пошло оно все», или что-то в этом роде у меня в ежедневнике. Понятно, что славный парнишка сейчас не где-то там в этом ежедневнике, вовсе нет. Славный парнишка сейчас вообще нигде, насколько я могу судить. Его отстранили. Отодвинули в сторонку. Как будто он вдруг встал у кого-то на пути или загородил кому-то проход. Хотя просто не представляю, как такое могло произойти – при его-то манере постоянно отстраняться и уклоняться вместе со своей шваброй и замечательной челкой, похожей на швабру, двигаясь из стороны в сторону и удаляясь от тебя, даже когда он вроде движется тебе навстречу. Куда еще его можно отодвинуть?
Почему же сейчас я думаю про славного парнишку, а не про двух мужей у меня на коленях?
Мне нужно, как это там называется… Навести фикус. Фокус.
Мне сейчас очень не хватает славного парнишки. Не хватает наших с ним разговоров. И двух моих мужей. Хотя ладно – одного из них мне уж точно хватает. Пусть даже у него не хватает головы.
Myosotis scorpioides. Незабудка. Не забудь-ка.
Мне надо вспомнить? Или надо забыть? Забудь-ка или не забудь-ка?
«Забудь» – написано в ежедневнике, если я правильно помню. Но я не помню, что конкретно нужно забыть.
И тут вдруг какой-то шум. По крайней мере, какой-то звук, причем довольно громкий. Но я его практически не слышу. Практически не могу его различить. А если я его не слышу, то звук ли это? Если у меня есть пароль, но я его не знаю, то пароль ли это? Если у меня был муж, но я не знаю, как его зовут, то был ли у меня муж?