чтобы отвечать Критериям Менеджера по Исходу, с прицелом на будущее.
Не могу сказать, что хоть что-то тут понимаю, но все встает на свои места.
– Млять, – говорит славный парнишка.
Вот именно.
Малый, который здесь не живет, все больше оживляется у меня за плечом. Жалею, что с нами сейчас нет моей приятельницы – может, она тоже оживилась бы.
– Вот сволочи! – говорит он.
– Тише, – говорю я ему. Мне не нравится, когда он ругается.
Малый, который здесь не живет, явно тут все понимает, как и всегда. По обыкновению, начинает объяснять увиденное в мельчайших подробностях, отчего становится еще скучней. По-моему, он весьма впечатлен. Все так тщательно выстроено, так четко организовано, так подробно расписано… И все это ложь. Все это збтосмти. Все это жульничество в скрэббл. Все это улыбки на акульих мордах.
Мой аккаунт – это скрытый центр всего, в котором и происходят все изменения. Транзакции, транзиции, трансплантации… Все меняется, все оборачивается чем-то другим, и все это трансформируется в груды золота на столе у Менеджера по Исходу.
Перемены – это хорошо, конечно же. Так что я кое-что меняю. С помощью этого славного парнишки сама провожу несколько Транс-акций. Хотя на эти, как у пианино, естественно, на самом деле жмет он. А малый, который здесь не живет, становится все более возбужденным у меня за плечом – дает советы и вносит свои предложения, как будто все обо всем знает. Приятно видеть его таким счастливым.
Я снова делаю свой личный кабинет – пусть даже не похожий не то что на кабинет, но даже и на кабину – своим по-настоящему личным, собственным кабинетом. Перелицовываю его по своему личному усмотрению, невзирая на лица. Отвязываю лоскутки шелка и привязываю их заново разными способами в разных местах к разным дверным ручкам. Похоже, я могу изменить направление событий. Могу изменить потоки событий. Так что так и делаю. Или же это делает славный парнишка. Славный парнишка знает, что такое перемены.
Я и понятия не имею, что делаю, но делаю это безупречно, бесстрашно и безжалостно.
Хотя одно знаю наверняка. Я знаю, что, каков бы ни был результат, без меня этого никогда бы не произошло.
Когда мы заканчиваем, нам остается сделать кое-что еще. Наверное, самое важное. Насколько я помню, по словам Фелисити и Чарити, этот очень простой шаг позволит мне окончательно сделать свой личный кабинет своим исключительно личным, недоступным для других кабинетом.
Я захожу в «Настройки».
И меняю свой пароль.
О боже, ну и сумятицу я вызвала!
Не говоря уже о замешательстве, изумлении, растерянности, разладе и унынии.
Это действительно очень радует.
Менеджер по Исходу заперся в своем кабинете с моим сыном и Сердитой Медсестрой. Когда я случайно прохожу мимо, прижавшись ухом к двери, то слышу, как Менеджер по Исходу угрожает моему сыну – что неприятно – и орет на Сердитую Медсестру – что приятно. Судя по голосу моего сына, сегодня у него особенно сильный приступ затыков. Сердитая Медсестра говорит очень тихо, что никогда не бывает к добру. Наверное, она даже улыбается. Менеджер по Исходу явно не только разъярен, но и испуган, что приятней всего.
Когда мой сын заходит ко мне в комнату, то долго смотрит на дверную ручку, как будто заблудился. Я говорю ему, чтобы он не волновался, что это действительно я. А затем зачитываю ему то, что написано в большом ежедневнике:
– У меня новый пароль.
Бедняжка, он даже не может обвести взглядом комнату, как это обычно делает. Возможность иметь доступ к моему аккаунту была для него очень важна.
– Перемены – это хорошо, – напоминаю я ему.
Мой дорогой сын… Он даже на меня посмотреть не может. У него грязная попа. Ему так стыдно… Если б только у него был Господь Бог, как у его сестры… Как у моей дочери, которая никогда не испытывает стыда – только усталость и раздражение. Наверное, мне надо пригласить его в мою ванную комнату, чтобы он мог встать на колени и положить голову на край ванны.
Все нормально, говорю я ему, все нормально. У него все еще есть Власть Вечности. И она всегда у него будет. Доверься мне. И меня не волнуют его денежные потоки – в случае каких-то затыков пускай пользуется этой Властью на здоровье. Я лишь не хочу, чтобы через мой аккаунт текло золото Менеджера по Исходу – не хочу, чтобы он покупал за мой счет все новые водолазные костюмы, чтобы все эти люди выпадали из окон, потому что не могут платить больше, и чтобы все эти мертвые старики лежали на моей кровати с раскрытыми ртами.
Я говорю ему, что все нормально. Говорю ему, что все это Менеджер по Исходу, а не он. Говорю ему, что мне требуется лишь одно – чтобы мой аккаунт был отчищен дочиста, как моя ванна стараниями его сестры. Тогда, говорю я своему сыну, он может сколько угодно красть у меня деньги, чтобы справиться со своими затыками, и может врать мне сколько угодно, и может обладать Властью Вечности хоть целую вечность.
А еще говорю ему, чтоб не переживал, сообщу ли я ему свой новый пароль, – конечно же сообщу.
Скоро.
Моя дочь вздыхает. Она стоит на коленях перед ванной с Господом Богом. Фелисити и Частити – у окна, со своими большими пальцами и смартфонами.
– Мам, – говорит моя дочь. – Твой пароль…
Так что она общалась со своим братом. Приятно думать, что они иногда встречаются и говорят о своей матери.
– Все нормально, – говорю я ей. – Я сообщу твоему брату свой новый пароль. Конечно же, сообщу. Но только не сейчас. Я хочу, чтобы сначала кое-что произошло.
– Мам, – говорит она, а затем сдается и кладет голову на край ванны.
– Отвлекись-ка на минутку от разговоров с Господом Богом, – говорю я ей, – и послушай, чего я хочу. Я хочу, чтобы ты и твой брат вместе пришли ко мне – сюда, в эту комнату, в одно и то же время.
Она явно удивлена.
– Нам нужно поговорить, – говорю я.
Это удивляет ее еще больше.
Славный парнишка опять исчез, но я не позволяю этому выбить меня из колеи. Я знаю, что он исчезает и что он возвращается. Я знаю, что он меня не бросит. И я знаю, что не брошу его.
Этот славный парнишка так много для меня сделал… Особенно тогда, в интернет-салоне, когда я в последний раз его видела – после того как мы внесли все намеченные изменения.
Дело в том, что я позволила ему выбрать мой новый пароль. Казалось, это меньшее, что я могла для него сделать.
Пароль просто замечательный. Я была так рада заиметь его! Он делает меня счастливой. И он заставляет других людей нервничать и бояться, что особенно приятно.
Мне очень нравится мой новый пароль.
Хотя… Только вот…
Есть одна проблема.
Я забыла, какой он у меня.
Я опять лежу на кровати. Опять середина ночи. Ну ладно, если честно, я понятия не имею, сколько сейчас времени. Я вполне уверена, что не сплю. И поскольку никуда не лечу и никого не лечу, то я не врач. Так что говорю правду. Доверьтесь мне.
Здесь мои дети. И сын, и дочь, вместе. Я вызвала их, и вот они здесь. Стоят возле кровати с печальным и озабоченным видом.
Похоже, недавно мне было нехорошо. Какие-то проблемы с лекарствами, говорят они мне. Лично меня не удивило бы, если б это был яд, хоть я и не специалист.
– Тебе было нехорошо, – говорит мне моя дочь.
– У меня много с чем было нехорошо. Вот об этом-то я и хочу с вами поговорить.
Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что все это происходит ближе к концу того, что было очень долгой ночью. Как раз перед рассветом. Хотя без разницы. Концу чего-то. Началу чего-то другого.
В этих моих детях есть еще что-то необычное – помимо того, что они находятся здесь вместе перед рассветом. Насколько я могу судить, им обоим всего по десять лет от роду.
Мой сын вроде повесил голову, что вполне объяснимо, поскольку он лжец и вор, а у моей дочери такое выражение лица, которое говорит, что все лгут и воруют, кроме нее – естественно, кроме нее, поскольку у нее есть Господь Бог и она очень, очень устала, хотя ей всего десять лет от роду.
Но у меня есть для них сюрприз. Вообще-то сразу несколько сюрпризов.
Первый заключается в том, что в кровати со мной их отец, мой безголовый первый муж.
Я показываю им фотографию, которую до сих пор прятала под одеялом. Вид у них теперь еще более печальный и озабоченный, и даже еще больше – как будто им всего по десять лет от роду. Как будто в свои десять лет они лишились отца.
Они даже начинают плакать.
Прекратите, хочу я сказать им. Бывают в жизни огорчения.
Но я этого не делаю, потому что намерена не только говорить правду, но и быть милой и любезной. И, наверное, плачут они не только потому, что у их отца нет головы, но и по той причине, что я взяла за труд вставить эту фотографию в красивую новую рамку. Рваный край практически незаметен.
– Я понимаю, – говорю я. – Я понимаю, что вы любили его.
Это настолько их удивляет, что они опять начинают плакать.
– Я понимаю, как сильно вас обидела.
Они всё плачут.
– И я всегда понимала вашу потребность поквитаться.
Тут плач прекращается. Они смотрят на меня с таким растерянным и невинным видом, как будто не понимают меня – ну да, они всего лишь дети. Но им и на секунду меня не одурачить.
Я говорю им, что знаю, что они любили своего отца, и что он тоже любил их, и что, возможно, он даже любил и меня, хотя это кажется маловероятным. И что после удара, который снес его голову с этой могучей шеи, они чувствовали себя преданными и брошенными своей матерью, которая ушла с другим дядечкой и была любима в саду.
В хореографию… хронологию всего этого я не вдаюсь. Не говорю о том, что дядечка, который любил меня в саду, был сильно постарше, и что я вполне уверена: моим детям уже было не по десять лет, когда это случилось.
– Я понимаю, что вы никогда по-настоящему не перестаете быть детьми, когда дело касается ваших чувств. Все мы на самом деле дети. Никто из нас никогда по-настоящему не взрослеет. Я понимаю это. Боль и обида на то, что тебя предали и бросили, всегда остаются того же возраста. Как, наверное, и любовь.