– Кто-то по уши в дерьме, – говорит Фелисити.
– Кто-то в полной заднице, – говорит Чарити.
– Целостно и Всеобъемлюще, – говорю я им.
– Господи боже, что же мы наделали? – спрашивает моя дочь. Исторически, насколько я понимаю… то есть риторически.
Господь Бог, или кто он там еще на самом деле, ничего не говорит.
Все явно меняется. Ничего никогда не меняется, но потом вдруг меняется, причем очень быстро. И Личностно Ориентированно.
– Ты это сделала, мама! – говорит моя дочь. – Это ты сделала так, чтобы это произошло!
Она, конечно, хочет, чтобы я чувствовала себя виноватой. Просто ничего не может с собой поделать.
– Перемены – это хорошо, – говорю я ей, уже на полпути к двери со своим ходунком. Я не собираюсь ничего пропустить. Давненько ни я, ни мой ходунок не передвигались так быстро.
– Жжешь, бабуля! – говорит Фелисити.
– Ты просто огонь, бабуля! – говорит Частити.
Можно подумать, что все это место и вправду охвачено огнем. Как будто сработали все эти пожарные взятчики… датчики, и все дружно и организованно бросились к выходу – или же недружно и бестолково мечутся по сторонам. В коридорах возбужденная суета, все пролетают мимо надписей «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ», все раздвижные двери раздвигаются сами собой, как будто им даже не нужен этот, как его. Девушка из Рагнарёка проносится мимо меня в одну сторону, девушка из Геттердаммерунга – в другую. Когда я миную столовую, даже те, кто сидит в инвалидных креслах, выстроившихся вдоль стены под картиной с улыбающимися акулами, вроде как возбуждены – или, по крайней мере, живы.
Я проношусь сквозь все это подобно пламени.
Ничто не может меня остановить.
Но тут меня что-то останавливает.
Это Сердитая Медсестра.
Она стоит передо мной в коридоре.
В руках у нее подушка.
Она улыбается.
Я почти добилась своего.
Я сделала так, чтобы все это произошло.
Этого оказалось недостаточно.
Теперь она убьет меня.
– Так вот вы где, лапочка, – говорит Сердитая Медсестра.
Она даже не пытается спрятать подушку.
– А я по вашу душу, – говорит она.
– Конечно же, по мою, – говорю я. – И вот она я.
Мы с Сердитой Медсестрой понимаем друг друга.
– Я не боюсь, – говорю я ей.
Это неправда. Все это сейчас происходит, и я боюсь не увидеть, как это произойдет.
Эта ее улыбка… Эта подушка…
– Я не боюсь, – повторяю я, и знаю, что она знает, что это неправда.
– Конечно же, не боитесь, лапочка, – говорит она.
Она очень хороша в своем деле.
– Вы уже не можете все это остановить, – го– ворю я ей.
Эта подушка…
– Остановить? – спрашивает она.
Эта улыбка…
– Вы уже не можете все это остановить, что бы вы со мной ни сделали. Я сменила пароль. Мой сын и даже моя дочь начали дудеть в трубы. И теперь все меняется. И что бы вы ни сделали, это уже не остановить.
– Остановить? – повторяет она. – Остановить?
И тут происходит наистраннейшая вещь.
Сердитая Медсестра смеется.
– О боже… – говорит она, все еще смеясь. – Да не хочу я ничего останавливать! Боже ты мой, нет! Это последнее, что я хотела бы сделать.
– Но, – говорю я ей, – эта подушка…
– Всегда есть кто-то, кому нужна подушка, – говорит Сердитая Медсестра.
– Ну да, как же… – говорю я. – Вы ведь хотите меня убить?
– Никого я не хочу убивать, лапочка, – говорит она. – И не называйте меня нудой.
Она все еще смеется.
– Но разве вы не рассержены?
– Конечно же рассержена, – говорит она. – Я ведь Сердитая Медсестра!
Она все еще смеется.
– Мой сын… – говорю я.
– Ваш сын – очень хороший мальчик, – говорит она. – Я бы не справилась без него.
– Не справились?
– Или без вас, лапочка, конечно же. Ничего из этого не произошло бы без вас.
– Ничего? Из этого? Без меня?
– Вы кое-что сделали. Каким-то образом вы сделали то, что давно нужно было сделать. Я тоже хотела кое-что сделать, но что я могла? Я так долго ждала этого… И теперь вы сделали кое-что для всех нас. И вы сделали кое-что для своего сына и дочери, заставив их кое-что сделать. И то, что вы все вместе сделали, так многое сделало для всех нас. Для всех бедолаг здесь, в этом месте. Для… для всех нас.
– И теперь?
– Теперь я тоже могу кое-что сделать. Я наблюдала. Я слушала. Я долгое время собирала…
– Не просто подушки?
– Улики, лапочка. И теперь…
– И теперь? Что будет делать Менеджер по Исходу?
– Он будет помогать полиции в расследовании. Он не будет загораживать проход. Это будут Передовые Методы, с прицелом на будущее.
Я не уверена, что Сердитая Медсестра когда-нибудь прекратит смеяться.
– Ничего не меняется, – говорит она. – Пока не начинает меняться. И тогда все меняется очень быстро.
И я вижу голову моего первого мужа на его могучей шее.
Один внезапный удар, и вот ее уже нет.
– И вправду быстро, – говорю я.
И вижу, как славный парнишка пишет «забудь» в большом ежедневнике. И «прости».
– Я волнуюсь за славного парнишку, который моет полы, – говорю я.
– Не волнуйтесь, все с ней будет в порядке, – говорит мне Медсестра. – Я буду присматривать за ней. Я всегда за ней присматривала.
Она видит это мое, как его… изумление.
– Всеобъемлюще, – смеется она.
Припоминаю челку славного парнишки и его женскую грудь. Ничего не меняется, пока вдруг не начинает меняться.
– А я получу назад свою комнату? Мою настоящую комнату? Ту, в окне у которой деревья, а не парковка? Без всяких лоскутков шелка, привязанных к дверной ручке?
– Вы можете все это иметь, лапочка. Вы можете иметь абсолютно все.
– Я этого не хочу, – говорю я ей. – Мне это не нужно. Мне ничего не нужно.
Я просто продолжаю изумляться самой себе.
Все, что мне нужно, – это мои сын и дочь. Которых я недостаточно любила, когда они больше всего нуждались во мне. А также Фелисити и Чарити, за которыми будущее и у которых такие умные большие пальцы. И славный парнишка с ее загадочной грудью и челкой, похожей на швабру, и серьгами, и манерой всегда держаться боком.
Мимо нас пробегает гиппократическая девушка с чашкой чая для кого-то.
– Так вы всегда?.. – спрашиваю я Медсестру.
– Всегда.
– И никогда?..
– Ни на секунду.
– Теперь мне все ясно, – говорю я ей. – Теперь я все поняла.
Что не совсем правда, но без разницы.
– Всегда есть что-то большее, – говорит она.
– Тем не менее.
Мы понимаем друг друга, Медсестра и я.
– Вы жжете, Роза! Вы – огонь, Роза!
Даже неважно, что это не мое имя.
– До чего же это Личностно-Ориентированно! – говорю я.
– Бинго! – восклицает Медсестра.
Она трогает меня за плечо. Нежно. Ласково. И смеется. Как безумная.
– А теперь мне надо отнести эту подушку тому, кому она нужна. А вам нужно двигаться дальше. Вы же не хотите ничего пропустить?
И она оставляет меня одну. А я двигаюсь даль– ше. Я жгу. Я – огонь.
Я проношусь по коридорам, мимо различных надписей «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ», к фильту. Два полисмена, один из которых – полисвумен, придерживают для меня двери. Они похожи на ангелов, возносящихся на небеса. Только никуда они не возносятся, а собираются спуститься вниз, прихватив с собой Менеджера по Исходу.
Он стоит там, в открытом фильте, между двумя ангелами. И смотрит на меня. Хотя нет. Я не знаю, на что он смотрит, что сейчас видит. Да я и никогда этого не знала. Сомневаюсь, что он когда-либо видел меня или еще кого-то из бедолаг, обитающих в этом месте. Наверное, единственное, что когда-либо стояло у него перед глазами, – это его видение всего этого прекрасного золота.
Полицейские приглашают меня присоединиться к ним в их снижении… спуске, но я отклоняю это предложение. Зачитываю им, в основном по памяти, что гласит висящая там табличка: что вам нельзя заходить, фильт, если вы случайно возгорелись.
– Люди постоянно говорит мне, что я – огонь, – объясняю я.
Двери фильта начинают закрываться. Стрелка указывает вниз, вниз, вниз и издает этот свой негромкий писк. Две полисвумен, одна из которых полисмен, они же ангелы, держат Менеджера по Исходу за руки.
Теперь он смотрит на меня.
Вид у него испуганный. Похоже, он сознает свой исход. Как будто там, куда он направляется, золота будет совсем мало, и даже еще больше жгучего огня.
– Вот теперь вы и вправду похожи на Менеджера по Исходу, – говорю я ему. – Ха-ха.
Его водолазный костюм теперь не выглядит таким уж золотым.
Я испытываю к нему жалость.
Хотя нет. Как будто испытываю.
– Я тоже когда-то боялась исхода, – говорю я. – Но потом забыла.
Он ничего не говорит. Вроде не произносит ни одного из своих обычных слов. Я бы с удовольствием послушала, как Менеджер по Исходу – или же Управляющий по Исходу, или Доктор, или кто он там такой на самом деле – в последний раз попробует на мне свой врачебный этикет. Но, похоже, что он, хоть и управляющий, никак не может управиться с собственным языком.
– Вы как-нибудь со всем этим управитесь, – говорю я ему. – Все мы с чем-нибудь как-то управляемся. До поры до времени.
После чего двери фильта смыкаются, и он проваливается вниз, в самое пламя.
Я толкаю ближайшую надпись «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ», и вот мы с моим ходунком уже спускаемся по лестнице пожарного выхода. Что не так-то просто – лестница очень крутая и шеесломательная. Но мне не остается иного выхода, кроме пожарного, и я наконец добираюсь до первого этажа, не сломав себе шею, насколько я могу судить.
После чего сразу же направляюсь к главному входу и парковке со всеми этими камерами и микроскопами.
Проходя мимо кабинета Медсестры, вижу, что она уже сидит за своим письменным столом и смеется. Похоже, мне потребовалось даже еще больше времени, чтобы добраться сюда, чем я думала. Тем не менее я здесь, а значит, все-таки и вправду добралась сюда.