А еще в кабинете с Медсестрой находятся всякие ангелы и полисвумены. А также мой сын и моя дочь. И славный парнишка, и малый, который здесь не живет. Похоже, все они в чем-то друг с другом соглашаются.
Наверное, то, касательно чего они сейчас приходят к соглашению, – это перемены. Так что, наверное, это хорошие перемены. Перемены к лучшему. Или, по крайней мере, согласованные.
Большие раздвижные двери главного входа открываются и закрываются сами собой, как будто никакого секретного кода больше нет или его никогда не было.
Полицейские снуют туда-сюда со своими коробками, папками и фрикадельками, а два ангела проталкиваются к выходу сквозь камеры и микроскопы, держа за руки Менеджера по Исходу. Проходят через парковку, мимо золотого мотоцикла, оставленного в специальном месте с надписью «МЕНЕДЖЕР ПО ДОХОДУ», теперь огороженном этими яркими, как их там – как в преступлениях по телевизору.
На Менеджера по Исходу, оказавшегося еще и Менеджером по Доходу, направляют микроскопы и задают ему какие-то вопросы, но он не отвечает. Похоже, он забыл, как обращаться со словами, забыл свой врачебный этикет. Теперь он выглядит совсем крошечным и совсем не таким золотым.
Ангелы ведут его к полицейской машине, готовой отвезти его в какое-нибудь милое местечко. Или, по крайней мере, должное, с прицелом на будущее.
Какие-то люди с большой серьезностью и знанием дела говорят в свои микроскопы, а другие нацеливают на них свои камеры. Насколько я себе представляю, в этот самый момент они появляются в телевизорах, висящих повсюду в углах под самым потолком, в то время как другие люди сидят там бок о бок за чашками кофе и соглашаются друг с другом.
Мы с моим ходунком выходим за большие двери в толпу. Я не собираюсь ничего пропустить.
Это ведь я сделала так, чтобы это произошло.
Кто-то даже тычет мне в лицо микроскопом и задает какой-то вопрос. Как я себя чувствую или что-то в этом роде.
Но у меня нет ответов.
– Збтосмти, – говорю я.
Я знаю, что прямо сейчас, подвешенная где-то к потолку, я в телевизоре, и кто-то смотрит на меня с раскрытым ртом.
Но я также и здесь, на этой парковке. Моя приятельница тоже здесь. Она лежит на спине, уставившись в небо. На ней ночная рубашка, заляпанная фрикадельками. На шее у нее эти, голубенькие, как их там – Myosotis scorpioides, незабудки – того же цвета, что и небо. И, вдруг осознаю я, что и ее глаза.
Менеджер по Исходу уже почти добрался до ожидающей его полицейской машины.
И тут происходит нечто удивительное.
Эта парковка превращается в некое подобие сада.
Кажется, что бетон на ней меняет цвет… расцветает.
Ее строгие прямые линии и прямоугольники словно сходят с ума, подхваченные безудержным вихрем.
Помимо Myosotis scorpioides, здесь и Lactuca sativa, и Corymbia maculata, и Acacia baileyana, и Brunfelsia grandiflora… И «вчера-сегодня-завтра»… И, конечно же, розы. Тысячи роз взрезают пространство, взирая на меня в ответ.
А в дальнем уголке этой садовой парковки или парковочного сада, в окружении листвы, цветов и солнечного света, стоит скамейка. На этой скамейке сидит дядечка постарше, держась за руки с какой-то женщиной. Даже с такого расстояния я вижу, какая у него красивая шея. Он сжимает руку женщины, а она сжимает ему руку в ответ, как будто ни один из них никогда не отпустит другого. Я не знаю, как ее зовут.
Один из ангелов открывает заднюю дверцу полицейской машины и взмахом руки представляет Менеджера по Исходу ее заднему сиденью, как будто тот в жизни ничего подобного не встречал.
Мне даже не нужно смотреть туда. Я и так знаю, что сейчас произойдет.
Они помогут ему забраться внутрь, а затем медленно повезут прочь, очень бережно обращаясь с его головой.
Меня больше интересует кое-что другое. Какой-то звук.
Нет, скорее шум.
Он громкий и становится еще громче – настолько громким, что наверняка его, как это там говорится, увеличивают… усиливают все эти микроскопы.
И он яркий, как солнечный свет, как незабудки и как радужная вспышка крыльев безумца… лорикета.
Trichoglossus moluccanus.
Они летят прямо через парковку, сначала один, потом другой, а потом еще, и еще, и еще – великолепная стая радужных безумцев. И попугаев с попами Гая. Они летят прямо на меня, сквозь меня, вместо меня, летят прямо туда, где должна быть моя голова.
Все, на что я сейчас способна, – это рассмеяться.
Что я и делаю на этой яркой, шумной парковке, пока на нее не выходит славный парнишка, чтобы присоединиться ко мне. Она обнимает меня за плечи, и мы начинаем понемногу уходить оттуда вместе – назад, вбок и в прочих направлениях, которые исключительно наши собственные, так что все эти люди, желающие ответов, остаются там со своими камерами и микроскопами – под небом, в котором по-прежнему бушуют безумцы.
Ничего не меняется, пока вдруг не начинает меняться. Ничего не случается, а потом случается очень быстро. А когда этому самое время – лишь вопрос времени.
Все в этом месте теперь другое, пусть даже это и не так.
Все вроде стали немного счастливей – по крайней мере, насчет своих комнат или стены, возле которой они сидят в своих инвалидных креслах, или насчет чего-то еще, без разницы.
Ни у кого из нас не может быть намного больше денег на наших аккаунтах, но то, что у нас есть, по крайней мере течет в новом направлении.
Недавно проводилась викторина, и кто-то ответил правильно.
Поговаривают даже, что и фрикадельки стали лучше.
Бедолаги в инвалидных креслах всё так и сидят у стены под картиной с улыбающимися акулами, но иногда на их лицах можно увидеть широкие улыбки, когда они по очереди надевают золотой мотоциклетный шлем.
И вот теперь мы все здесь, в моей комнате. На дверной ручке висит лоскуток шелка, который говорит мне, что это моя комната, и зачем мне спорить? В телевизоре, висящем высоко в углу, показывают людей, которые слишком быстро проезжают на машинах через реки, поднимая тучи брызг – как будто очень спешат попасть в какое-нибудь милое местечко, или едят гамбургеры, приплясывая и распевая песни, или сидят за столом за чашками кофе и с серьезным видом разговаривают друг с другом. За окном то ли сад, то ли парковка – мне вообще-то все равно, что именно. Потому что рядом со мной – дядечка постарше, и мы держимся за руки на солнышке, и вокруг нас деревья, цветы и гомон птиц. И неважно, есть ли за окном деревья, цветы и птицы или их нет, – по-моему, я знаю их названия. Maculata… Crepuscule… Lactuca… Trichoglossus moluccanus… Callocephalon fimbriatum… Это слова, которые я знаю. Мы с дядечкой постарше оба их знаем, вместе. И это далеко не все слова, которые нам известны. Иногда мы даже произносим эти слова друг другу.
«Я люблю тебя».
«И я тебя люблю».
И вот мы все здесь, в моей комнате. Мои сын и дочь тоже здесь, вместе – что странно, хотя и не неприятно. И что, наверное, еще более странно и даже еще приятней, так это что я мою обоим пальчики на ногах. Я мою пальчики на ногах у них обоих. У моего сына и моей дочери. Что, конечно, смущает и отчасти шокирует их, но это не единственная причина, по которой я это делаю. Я хочу показать им, дать им понять. Даже без слов. Отныне в любой момент я могу даже пощекотать им пальчики на ногах, и они, может, даже захихикают и посмотрят на меня с любовью, хотя, конечно, я не хочу испытывать судьбу.
Мой любимый сын даже привел с собой свою жену, чтобы она тоже навестила меня. Приятно видеть ее здесь, тем более что она явно мечтает оказаться в каком-нибудь совсем другом месте. Я ожидаю, что она в любой момент назовет меня невыносимой старой коровой. И делаю все, что в моих силах, чтобы услышать эти слова.
Фотографию своего безголового первого мужа в красивой новой рамке я передвинула на самый край этого, как его там, поставив ее перед всей остальной улыбающейся семьей Трюмо. Моим детям нравится видеть ее там, а меня это даже не раздражает.
У окна, спинами к саду или парковке, стоят Фелисити и Чарити со своими большими пальцами и смартфонами – что странно, поскольку сейчас они в университете и по крайней мере у одной из них проблемы с биологией.
Медсестра смеется и стучит мне по коленке крошечным молоточком. Она принесла мне дополнительную подушку и доску для игры в скрэббл. Когда она закончит с этим своим молоточком, мы с ней прекрасно проведем время, составляя всякие слова – вместе. У нее это неплохо получается, хотя я все еще пытаюсь научить ее жульничать.
Сумеречная девушка приносит чай. Во всяком случае, чай приносит девушка. Я понятия не имею, кто она и откуда взялась. Наверное, я попытаюсь это выяснить.
Славный парнишка – в моей ванной, трансгендерно-дружественной. Он что-то там делает со своей грудью – боком и задом наперед, по своему обыкновению. Я не уверена, что Господь Бог, или Иисус, или кто там еще, без разницы, имеет к этому какое-то отношение, да и вообще это не мое дело. Парнишке требуется уединение.
А вот и малый, который здесь не живет. По выражению его лица я вижу, что он хочет мне все растолковать. Вот же старый дурак… Я от него в полном восторге. Просто по старой памяти спрашиваю у него, с какого он этажа.
– О, – с изумленным видом восклицает он, – я здесь не живу!
– Просто не могу передать, – отвечаю я, – насколько я рада слышать от вас эти слова!
– Мама, – говорит моя дочь, – ты меня щекочешь!
И радостно хихикает. Ну, может, и нет, но тем не менее.
Ах да, и где-то здесь еще и чихуахуа. Где же пингвин, когда он так нужен?
Большой ежедневник лежит открытым на этом, как его там. Мне не нужно в него заглядывать. Я и так знаю, что в нем. Я знаю, что произойдет.
Меня не волнует, что там за окном, на самом-то деле, равно как и мой пароль. У моего сына и моей дочери есть мой пароль, и, насколько я могу судить, это делает их счастливыми или что-то в этом роде. И, конечно же, теперь они оба обладают Властью Вечности.