Он уже стоял в проеме двери, за которой была роскошная приемная, и вдруг вспомнил:
– Константин Михайлович, а вы не помните губернаторскую идею о строительстве города-спутника?
– Помню, конечно. Найти много-много инвесторов, набрать у них много-много денег, а потом ничего и никому не отдавать. Мол, забирайте территориями. Домами, заводами недостроенными…
– Так я помню, что Николай Петрович тоже горел этой идей.
– Колька-то? Может быть, но он… Как бы сказать помягче? Наивный он был человек. Он, вероятно, до последних дней считал, что архитектура – это застывшая музыка, – судя по всему, Карпенко коснулся любимой темы, потому что махнул рукой, призывая Ипатьева вернуться в свой кабинет. И когда тот вошел и закрыл дверь, продолжил: – Город Солнца, высотки с садами и бассейнами на крышах. Вот такой он утопист. А может, и притворялся наивным. Не мог же он всерьез верить, будто Светка – его дочь. Достаточно было бы на пальцах посчитать. Непонятно, как Лена за него выходила… Мне рассказывала, что ее от него тошнит – в постель с ним не может ложиться. Потом придумала себе сценический образ, будто она не в себе – Офелия, мол, такая… Ну можно год, можно два у себя играть Шекспира… А потом десяток, другой. Вжилась, как говорится, в образ… Ну, ладно – не страшно: Офелия не Дездемона. А потом мне стали говорить, что она и в самом деле умом тронулась. Хотя на похоронах ее муженька мы с ней мило побеседовали: она вполне разумно объяснила, что… короче, не важно что – это наши с ней дела. Но тебя это, как мне кажется, мало интересует. Если честно, мне вообще непонятна цель твоего визита. Прийти, чтобы спросить, что я думаю по поводу убийства Звягинцева…
– Вы правы, – согласился Павел, – просто хотел сообщить вам, что сегодня утром то ли в меня, то ли в Свету стреляли. Мы были в моей квартире, когда за окном завис дрон… То есть он висел давно и ждал, когда мы выйдем из спальни.
– О как! – удивился Константин Михайлович, и непонятно было, чему он удивился больше: покушению или тому, что Ипатьев находился утром в спальне вместе с его непризнанной дочерью. – Как это? Ведь ее должны охранять денно и нощно. Надо теперь охрану тряхануть как следует, кто-нибудь из них и расколется. Не может быть, чтобы… Да и начальник службы безопасности там какой-то мутный…
– Я его хорошо знаю, – покачал головой Ипатьев, – он порядочный и преданный человек.
Карпенко посмотрел на него и отвернулся, ничего не сказав.
– Но, может, стреляли и в меня, – предположил Ипатьев, – я вошел на кухню, следом Светка, я заметил квадрокоптер, успел схватить ее и на пол упасть… И тут же два выстрела…
Константин Михайлович молчал, раздумывая. Посмотрел на часы.
– Не знаю. Но, когда я разговаривал с Леной, она сообщила мне интересную вещь… Вообще она тогда рассуждала вполне разумно и вдруг сказала, что Коля предчувствовал свою смерть. Он не говорил об этом, но она заметила, что он вел себя не совсем адекватно…
– Она так сказала? – удивился Ипатьев. – Она, у которой подозревают болезнь Пика, и все окружающие считают, что у нее и вовсе нет памяти?
– Не перебивай, – не выдержал Константин Михайлович, – я не закончил. Елена Ивановна вспомнила, что когда-то у нее была кошка, ласковая и преданная. И вдруг она стала на всех бросаться, царапаться, шипеть на каждого проходящего… И через неделю попала под машину. Кузьмич – ее отец на даче выезжал со двора, а кошка бросилась вдруг прямо под колесо. Звягинцев, разумеется, не кошка и никуда не бросался: его убили. Убили с какой-то целью. Его смерть, конечно, выгодна многим конкурентам, в том числе и мне, потому что без Коли его сегмент рынка достанется мне, поскольку его строительным холдингом руководить будет некому.
– А Артем?
– Зять, что ли? – переспросил Карпенко. – Но он птица не того полета. Вот когда к руководству городом придут его ровесники, единомышленники, старые друзья, которые ему доверяют – в том числе и свои карманы, тогда, возможно, он будет что-то значить, а сейчас он для всех мальчик на побегушках у Николая Петровича. Нет Николая Петровича – нет и мальчика.
– У него связи в финансовых кругах, он может находить деньги на разные проекты.
– Пусть находит. Деньги сами по себе ничто. И хороший финансист сам ничего не создает, он дает деньги кому-то, кто создает что-то, а потом делится с кредитной организацией, от имени которой действовал финансист. Этот Артем может привлечь хоть миллиард, но сам дом построить не сможет, потому что у него нет специалистов.
– У него теперь будет мощная организация: и архитекторы, и цементные заводы, и производство строительных смесей.
– Нет их, – покачал головой Карпенко и посмотрел на часы, – они ко мне переходят. Не сегодня так завтра уйдут, потому что финансист будет думать о прибыли, а не о бассейнах на крыше.
Он поднялся и вышел из-за стола.
– Я уже здорово опаздываю… Но напоследок скажу, чтобы ты уже не сомневался, что Света в курсе нашего с ней родства. Несколько лет назад на осеннем губернаторском балу мы с ней увиделись. Коля там был тоже, он явился со своей актрисочкой. Очевидно, Светочку это задело, и она демонстративно, на глазах у Коли, подошла ко мне, взяла под руку и стала что-то щебетать о том, что нам бы почаще встречаться, мы, мол, не чужие друг другу, а может, даже самые близкие по крови люди… Звягинцев, как мне кажется, это все не только видел, но и слышал. Его это не могло не взбесить, но он парень выдержанный. То есть был выдержанным.
Карпенко открыл дверь, выпуская из кабинета Ипатьева. Молча миновали приемную, вышли в коридор, где Константина Михайловича встретил телохранитель, оказались у открытой двери лифта, в кабине которого стоял еще один охранник. Карпенко шагнул внутрь, Павел хотел войти следом, но его не пустили. Константин Михайлович посмотрел на него равнодушно и произнес без всякого выражения:
– Вот такая у нас жизнь.
Не надо было ездить к бывшему партнеру Звягинцева. Что мог сказать Карпенко? То есть он рассказал многое, но к убийству Николая Петровича это не имеет никакого отношения. Ипатьеву показалось даже, что бывший партнер, а потом многие годы конкурент тестя злорадствовал, еле сдерживая счастливую улыбку. Зачем-то стал вспоминать о своих давних отношениях с Еленой Ивановной и выдал откровенную ложь, будто Света его ребенок. Гнусная ложь, конечно. Во-первых, о таком не распространяются между прочим, предлагая рюмочку коньяка, а во-вторых, этого не может быть в принципе, потому что Николай Петрович любил дочь – может быть, без ярких проявлений отцовского чувства, но он никогда не отказывал ей ни в чем, потакал прихотям… И когда застукал в постели дочери незнакомого ему студента, смотрел на него таким взглядом, что Пашка подумал, что ему осталось жить несколько минут. Он попросил дать ему одеться, натягивал джинсы с колотящимся сердцем, но все же немного успокоенный тем, что будет лежать под окном на асфальте не в чем мать родила, а в штанах. Рядом тогда пыталась одеться Светка, у которой тряслись руки, но взгляд был целеустремленный и огненный. Потом они сидели вдвоем посреди огромной, залитой солнцем гостиной на двух стульях. Николай Петрович пытал и допрашивал их, а Елена Ивановна смахивала слезинку за слезинкой, внимательно рассматривая Павла.
– Что вы думаете делать дальше?! – кричал Звягинцев. – А ты, ухажер хренов, как думаешь свою семью кормить, ведь я не собираюсь тащить всех вас на своей шее! Да и вообще я не вечен…
Ипатьев вспоминал это, направляясь к зданию городского телеканала.
На крыльце главного входа стоял генеральный директор Рахимов и разговаривал по мобильному. Проходя мимо, Ипатьев поприветствовал его. Алексей Юрьевич кивнул в ответ и тут же показал рукой, чтобы Павел задержался. Тут же закончил разговор и выдохнул.
– Что-то важное? – поинтересовался Павел.
– Привет, – сказал Рахимов, – тебе не звонили из ГУВД?
– А что случилось?
– В городе за прошедший месяц снизилась уличная преступность. Причем резкое снижение произошло именно за последнюю декаду. Это счастливым образом совпало с перезапуском твоей программы. Особенно после того, как вы рассказали о расстреле криминального авторитета и об убийствах уличных грабителей и квартирных воров. В народе эти происшествия называют решением народного трибунала.
– Я слышал, – попытался оправдаться Павел, – но я здесь ни при чем.
– Само собой ни при чем, но все равно тебе устная благодарность от ментовского начальства. А мы в вечернем выпуске новостей сообщим о снижении уровня преступности. Конечно, с твоей программой это связывать не будем и про убийства уличных разбойников умолчим, но все равно народ обрадуется. У нас всегда радуются, когда добро побеждает. Закон жанра, так сказать, а потому добро должно быть с кулаками.
Прошкина сидела за своей стойкой. В офисе было пусто и тихо. Увидев вошедшего Ипатьева, девушка выскочила ему навстречу.
– Как ваши дела? – тихо спросила Леночка.
Павел молча пожал плечами.
– Бригада на выезде, – объяснила Прошкина, – а Иванов с утра позвонил, предупредил, что задержится, но до сих пор его нет.
– А что с ним?
– Сказал, что его в Следственный комитет вызвали, – девушка с тревогой посмотрела на Ипатьева, – может, случилось что?..
– А что с ним может случиться в Следственном комитете? Разве что арестовали.
– Не надо так шутить, – попросила Прошкина.
Павел подошел к окну, за которым над разогретыми крышами навстречу тучкам катилось круглое желтое солнце. Вот оно заскочило в одну тучку, и сразу за окном потемнело.
– И солнце, наподобье колобка,
Зайдет на удивление синичке
На миг за кучевые облачка
По случаю, для траура, а может, по привычке.
– Красиво, – оценил Павел, – сама сочинила?
– Нет, – смутилась Леночка и покраснела, – это Бродский.
– Тоже ничего, – согласился Ипатьев, посмотрел на Прошкину, увидел совсем рядом ее глаза и испугался того, что замерло в нем.