– Я все понимаю, – сказал Ипатьев, – но как вы это представляете – в комнате горит свет, мы сидим за столом, выпиваем, а в меня стреляют с крыши дома?
– Так, но не совсем. У нас есть наработки, специалисты имеются. Есть Ашот Манукян.
– И все-таки я не верю, – покачал головой Павел. – Быть такого не может, чтобы мой сосед, которого я знаю всю жизнь, желал бы моей смерти. Чтобы еще Светка вступила с ним в сговор? Она, конечно, с тараканами, но чтобы задумывать убийство…
– Вполне возможно, что Мухортов обошелся бы без твоего убийства, если бы можно было без него обойтись, но без этого никак. И все спланировал не он, а именно твоя бывшая жена. А Всеволод просто самый близкий ей человек, которому она, как ей кажется, может довериться и на которого можно положиться. Он врач, и диагноз твоей теще ставил тоже он. Причем все говорят, что она то нормальная, то ее заносит. Предполагаю, что дочка ей подсыпала что-то, рекомендованное Мухортовым: не лекарство, а какую-то хрень, от которой у нее сносило крышу. Да и тебе, как мне кажется. Тоже подсыпали в алкоголь, который она приносила. Помнишь, ты рассказывал?
– Было такое, – признался Ипатьев. – Как раз после встречи с ней. Вдруг мне кажется, что друзья заходили. Спрашиваю Светку, а она говорит, что никого не было. Потом, просыпался утром, а на часах не утро вовсе, а послеобеденное время. И разбитым себя чувствовал постоянно: на работе все говорили, что я плохо выгляжу. Так и Звягинцев тоже перед смертью все время видел какого-то старика: выходит, у него не просто так галлюцинации были… Но чтобы заказать родного отца… Хотя она знала, что он ей не родной.
– Как? – удивился Гончаров.
– А вот так, – объяснил Павел. – Так сложилось. Настоящий ее папа – Карпенко, про которого ты наверняка слышал. Светка даже подъезжала к нему, мол, я знаю, что мы с вами – самые близкие друг другу люди. И все это на глазах Звягинцева. Зачем надо было Николая Петровича убивать? Он ведь ей ни в чем не отказывал.
– Возможно, ей хотелось большего? – предположил подполковник. – И в нужный момент кто-то подсказал, как можно решить все проблемы, тот же Мухортов и подсказал. Папу убили, потом у кого-то родилась мысль выставить убийцей тебя, но это не прошло, а потому они решили или решат в самое ближайшее время от тебя избавиться, чтобы, как говорится, концы в воду. Так или нет – мы это очень скоро выясним. Думаю, что твой замечательный сосед сегодня позвонит обязательно. А ты не забудь купить халат с капюшоном.
Глава двенадцатая
Мухортов позвонил и сказал, что думает о реванше. Этим вечером не обещал зайти, сказал, что у него сегодня в клинике много работы и рано освободиться не сможет.
– А я уже бутылочку «Мартеля» подготовил, – «разочарованно» вздохнул Ипатьев.
– Мысль интересная, – задумчиво произнес психотерапевт.
А когда Павел сообщил, что у него имеется еще французский сыр «бри», восхитился:
– О-о-о! Король сыров и сыр королей! Мой любимый.
Судя по всему, он уже знал, что Ипатьев звонил бывшей жене, пытаясь выяснить, почему она наговорила про него следователям черт знает что. Слава богу, что у Павла дружеские отношения с начальником городского управления Следственного комитета генерал-майором юстиции Евдокимовым, а потому делу не будет дан ход.
– Как не будет! – возмутилась Светлана. – А как же?.. Впрочем, меня это мало интересует, и не звони мне больше. Прощай, дорогой!
И про эти ее слова психотерапевт тоже знал, потому что спросил:
– С бывшей женой у вас теперь все? Жаль, конечно, но вы такая красивая пара. А что за интерес к тебе был у ментов?
– Да кто только мною не интересовался: все про какой-то перстень спрашивали. Но, слава богу, нашелся свидетель, который видел его на руке другого человека.
Всеволод притих, а потом вкрадчиво спросил:
– Имя этого человека он не называл?
– А я и не спрашивал: мне это ни к чему. Передо мной извинились, и ладно. Мне сказали только, что вызовут на опознание, потому что я должен знать того, кого они подозревают в организации убийства Николая Петровича.
– У них и подозреваемый уже есть? – прохрипел психотерапевт и прокашлялся. – Извини. А кто? Они имя не назвали?
– А я и не спрашивал, мне не до того: у меня на работе аврал – зашиваемся с очередным выпуском. В мэрии взяли очередного взяточника. Так что давят на меня… Угрожают даже.
– Угрожают? – воскликнул Мухортов. – Вот сволочи! Но ты уж береги себя. А что они говорят? Те, кто угрожает.
– Придешь вечерком – все расскажу.
В другой комнате по телефону давал распоряжения Гончаров.
Разговаривая по мобильному, он вошел в комнату, где сидел Ипатьев, и поинтересовался:
– Сева звонил?
Павел кивнул.
– Значит, все идет как мы и предполагали. А следовательно, надо все тщательно продумать и далее действовать по утвержденному плану.
Он начал что-то объяснять, а Ипатьев слушал и думал о том, что сегодня должно что-то решиться, придут какие-то перемены, но непонятно какие. Он вспомнил, как близко к нему стояла Леночка Прошкина, увидел ее глаза и вновь ощутил аромат дикого луга, который приблизился так медленно и неотвратимо.
– …У нас… то есть у него, – весело, но по-деловому стрекотал Гончаров, – то есть у киллера будет всего полчаса. Сейчас ведь белые ночи, а помнишь, как у Пушкина: «Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса». До полуночи он должен на крышу забраться, выбрать удобную для стрельбы позицию и дождаться нужного момента. Ствол будет с глушителем, так что хлопок никто не услышит, разве что полуночники решат, что это кто-то бутылку шампанского разбил. Стекло хрустнет. Ну это первое стекло, а во втором будет дыра размером с блюдце. Но мы со стеклом поработаем.
– Ты чему радуешься? – удивился Ипатьев. – На меня покушаться будут, а ты скоро песни петь начнешь.
– Я уже работаю, – объяснил Гончаров, – сейчас мы… то есть ты отправишься в лавку и купишь коньяк французский, сыр – как его там. Короче, что под коньяк подают, то и купи. Денег хватит? Если что, могу добавить, у меня пара тысяч в кармане завалялась.
Когда Павел выходил из магазина, размышляя над тем, стоило ли тратить десять тысяч, чтобы угостить своего врага, напомнил о себе мобильный. Пришлось опускать пакеты с провизией на асфальт и отвечать.
Медведев сообщал, что номер готов и смонтирован. Номер получился, как он выразился, светлым, потому что в городе не произошло ни одного убийства.
– Еще не вечер, – напомнил Ипатьев.
– Сплюнь! – посоветовал Анатолий и напомнил: – В курсе, что у Леночки в субботу день рождения?
– Разумеется, – ответил Павел, хотя не помнил об этом.
– Она хочет пригласить тебя к себе. То есть хочет пригласить меня, Серегу Фролова и тебя. Нас она пригласила, а тебя стесняется. Попросила, чтобы я как-нибудь от ее имени…
– А почему она сама не может? Неужели я такой страшный?
– Паша, зачем ты дураком прикидываешься? Леночка влюблена в тебя всю свою жизнь – ей никто, кроме тебя, не нужен. Она смотрит на тебя, и у нее слезы на глазах. Я ей говорю: «Не надо плакать!» А она отвечает, что это от счастья.
– Я ее тоже люблю, – ответил Ипатьев и почувствовал, как все внутри него сжалось, – люблю, – повторил он, – но ведь она маленькая.
– Она выросла давно – ей в субботу двадцать два года исполняется.
– Передай ей, что я приду, – вздохнул Ипатьев.
И опять сердце сдавило нехорошее предчувствие. Он разговаривал с другом, а к нему уже пробивался Гончаров.
– Паша, у тебя есть махровый банный халат с капюшоном? Или какой-нибудь другой, но обязательно с капюшоном. Можно, конечно, и куртку – худи, но сейчас лето…
– Зачем? – не понял Ипатьев.
– Купи, пожалуйста: без капюшона нам никак.
Павел встретил гостя в махровом халате, растирая голову полотенцем.
– Не ожидал, что ты так скоро, – объяснил, – решил душ принять.
– Ничего-ничего, – успокоил его Мухортов, – ты у себя дома – можешь хоть в трусах ходить. А вот я влез в костюмчик от Мак-Куина и ботиночки на мне – модели «Оксфорд» на тонкой подошве. Я вообще люблю все английское. Но мне надо было сегодня выглядеть шикарно: сегодня я выступал с докладом в институте русского психоанализа. Доклад был о Джакомо Морено, вернее, был посвящен моему прочтению его социометрической теории и моему понятию обучения навыкам поведения в условиях спонтанного творчества.
– Звучит замечательно, – оценил Павел, показывая гостю на место за шахматным столиком, на котором были расставлены фигуры.
Рядом с шахматным столиком стоял журнальный с бутылкой французского коньяка и закусками.
– Звучит замечательно, – повторил Ипатьев, – только я ни черта не понимаю, о чем ты.
– Честно признаюсь, даже не все специалисты поняли, хотя аплодисменты я сорвал оглушительные, но это свойство многих людей – восхищаться тем, чего они не понимают, – сказал психотерапевт и предложил: – Может, поближе к окну сядем?
– Долго все перетаскивать придется.
– У тебя окно новое, – заметил гость.
– Так я хотел на кухне поменять то, в которое стреляли, но с размерами ошибся. Сегодня привезли: на кухню не подошло, а сюда в самый раз. Неплохое окно, стекло с отражающей пленкой. В светлое время суток не видно, что в комнате происходит.
– А вечером?
– Если свет выключить, то можно быть спокойным.
Фигуры были заранее расставлены. Перед началом партии игроки выпили по рюмке коньяка и закусили французским сыром. Теперь черными играл Мухортов. Он стремительно ответил на первый ход Ипатьева, а потом так же быстро сделал и второй – конем на ферзевом фланге.
– Похоже на сицилианскую защиту, – произнес Павел, сделал свой ход и предложил. – Ну что, еще по одной?
– Не возражаю, – согласился Всеволод, – прости за вопрос, но жена к тебе с какой целью приезжала?
– Предложила возглавить холдинг Николая Петровича, а теперь, судя по всему, ее, – ответил Ипатьев, наполняя рюмки, – но я отказался. А вот сейчас думаю, что зря.