В реальности было темно, а в темноте плыли звуки чужой жизни: шорох, скрипы мебели и – человеческая речь; Чагин вслушался, забыв даже обрадоваться, что снова понимает смысл сказанного. Голос, тихий, спокойный, глубокий, – тот самый, с которым по телефону разговаривал бармен, – голос этот в сочетании со сливочным ароматом придал темноте форму, очертил образ. Чагин не хотел открывать глаза.
– Ну вот смотри, что ты наделала. Даня, бедняга, трясётся и снова во всём сомневается. Так нельзя. Это как позволить коту решать, можно ли ему ссать на диван или будить тебя посреди ночи.
– Даня хороший мальчик. Он бы тебя не послушал. Пас.
Чагин мгновенно узнал интонации давешней старухи и сам себе удивился – никогда прежде не удавалось ему так отчётливо различать рандомские голоса.
– Теперь уж не узнаем. Ты лучше скажи: зачем? Симом больше, симом меньше – что от этого изменится? Всё равно что муравьёв спасать. Тьфу. Семь треф.
Карты, понял Чагин. Они играют в карты и говорят обо мне. Следовало что-то почувствовать, но запрограммированных чувств больше не было. Точно протягиваешь руку в шкаф за галстуком, а там пусто, темно и пахнет гнилью.
– Может, я не их, а тебя спасаю? Душу твою грешную, – напускная ирония не обманула даже Чагина.
– У меня нет души, мама. И тем более её нет у этого твоего спасёныша. Если только… Как думаешь, матрица – сойдёт за душу? Бактериальная, нелепая, но уж какая есть. Кривому обществу кривые души. А я тогда – Люцифер или как минимум чёрт. А ты – мать чёрта…
– Отдавай своего короля, чёрт. И второго тоже. И не неси ерунды.
– Нет-нет, ты погоди, ты дослушай. Знаешь, что за проект двигает этот твой свежий сим-любимчик? Вот он сюда пришёл вчера, выпивал с моим карманным мурашом Вольцем – знаешь зачем? Он, видишь ли, хочет построить самую большую в мире статую своего бога. Как тебе такая задачка? Будешь утром смотреть на восток – а там его бог, напоминает, что ты, мама, человек прошлого, рандомная тварь, и в будущее тебе хода нет. Бог у него, понимаешь ли, очень специальный. Имя его богу – Симаргл. Так-то. Скажи мне, мама, если это не золотой телец, то что?
– В деревню тебе надо, Кимушка. Хоть раз своими глазами посмотреть на что-нибудь, что не город. Собаку от коровы не отличаешь.
– Нет, в этом есть, конечно, известная красота. Сначала избавились от собак, попробовали их перекраивать по своему образу и подобию, не вышло. А теперь будут ставить им памятники до небес. С вертящейся головой, ресторанами и обзорными площадками на месте глаз.
Чагин почувствовал, как его заливает жар стыда. Рассказывая о его проекте, голос нигде не соврал, но в его ёрническом исполнении всё это звучало несправедливо и обидно. Чагин почувствовал, как к глазам подступают слёзы, и непроизвольно сглотнул ком в горле.
А ещё – Кимушка. И сливочный этот запах. И голос. Голос, конечно, тоже.
– Мама, мураш проснулся. Дальше я сам, хорошо?
Звук отодвигаемого стула. Шаркающая походка, тихое ворчание, скрип двери. Тишина.
И вдруг у самого его уха:
– Редко кто из вас, мурашей, интересуется устройством сим-архитектуры, пока всё идёт по плану. Но уж ты-то, ты-то должен был интересоваться и помнить. Ну какая тебе крипта, Чагин? А если бы Вольц сказал с крыши спрыгнуть, ты бы тоже спрыгнул?
Чагин открыл глаза. Ещё утром он не помнил о существовании Кима. А если бы помнил, сомневался бы в правдивости этих воспоминаний, но сейчас, увидев его во плоти, Чагин отчётливо понял, что никогда ни с кем его не спутал бы. Никогда.
Ким был одет в элегантный белый костюм. Чуть длинноватые его волосы были модно, по-хулигански уложены. В ухе блеснула серьга. Он выглядел одновременно и таким, и не таким, каким помнил его Чагин. Те же черты лица, та же повадка – но Ким больше не казался Чагину насекомым. Он был по-своему красив. Но было в нём и что-то тревожащее. Ким достал из кармана сливочный леденец в кремовом фантике. Медленно развернул, бросил конфету в рот. Принялся аккуратно, методично разглаживать пальцами фантик. Посмотрел на Чагина. Доброжелательно. Вопросительно. Узнаёшь, мол?
Сложив из фантика крошечный самолётик, Ким запустил его куда-то во тьму, рывком поднял Чагина, усадил его, а сам сел напротив.
Он принялся сноровисто, профессионально осматривать Чагина – глаза, рефлексы, пульс, дыхание. И пока осматривал – говорил и говорил. Точно болтливый врач на приёме.
– Мама, видишь ли, не одобряет мои занятия. Ей не нравится, каким человеком я вырос. Не так она меня воспитывала. Но знаешь, в чём прелесть традиционных отношений? Грунтовых, как сказали бы твои друзья-мураши. Прелесть в том, что никто никому ничем не обязан. И чувства, которые мы испытываем друг к другу, не диктует нам горстка запрограммированных бактерий. И наши выборы – не выборы системы, переданные теми же бактериями. Мы сами принимаем решения. И сами несём за них ответственность.
В этом смысле ты, Чагин, тоже немного грунт. Ты принял решение раз – двадцать лет назад, когда согласился на наш маленький эксперимент. Ты принял решение снова – когда согласился сожрать крипты с неприятным тебе, но таким нужным подонком Вольцем. Ты принял решение вернуться сюда, осознавая, очевидно, что если тебе и помогут, то потребуют что-то взамен. Верно, Чагин? Осознавал же?
Впрочем, сейчас мне куда интереснее другое. А какой именно помощи ты ждёшь?
Крипта подъедает сим-бактерии, это тебе любой школьник скажет. Три-четыре приёма, и конец мурашу. А потом они приходят сюда. Но, кстати, не все. Далеко не все. Есть герои, которые честно уходят в коррекцию. Есть отчаянные, которые уходят в лес. Условно, конечно. Где ты сейчас найдёшь лес. Но для вас же, для мурашей,– всё лес, что не социум. Всё лес, где нет счастья единения. Вы не можете в лесу, Чагин. Вы социальные животные. А социальным животным необходим социум.
Тех, кто приходит ко мне впервые, не зная, какова цена, – их я могу понять. Они, вероятно, надеются откупиться деньгами. Или рассчитывают на хвалёное грунтовское милосердие. А ты, Чагин? На что рассчитываешь ты? Ты ведь знаешь, что я дьявол во плоти. Знаешь мои методы.
Интонация Кима неуловимо сменилась. Исчез добрый доктор. Теперь в его голосе сквозило неприкрытое презрение – спокойное, уверенное, привычное. Ким презирал своих клиентов-симов и, похоже, не стеснялся говорить им об этом. Потому что – они всё равно вернутся. Никуда не денутся.
Чагин чувствовал, как в ответ на презрение Кима внутри него просыпается стыдная надежда: ещё не всё потеряно. Нужно найти ровесника. Кого-то из школы, максимально похожего. Чагин уже крутил в голове схемы: как найти, что сказать, как привести в «Нерпу».
Ким всмотрелся в его лицо и криво усмехнулся. Ничего не сказал, но Чагин и сам всё понял. Одно дело – подменить свежую матрицу у школьника, чистого, как доска. Никуда не вписан, ни с кем не связан. Не человек, а так – личинка человека.
Другое дело – сейчас. Сотни, тысячи связей, оставивших отпечатки в его матрице. Его отпечатки – в чужих матрицах. Тысячи связей, проходящих проверку сотнями ежедневных встреч и, конечно, единением, которое не только поёт о его причастности к чему-то большему, но ещё и проверяет, а правда ли он – причастен. Идеальное криптообщество.
Его не устроит любая чужая матрица. Ему нужна его собственная.
– Но у тебя получилось, – неожиданно для себя самого сказал Чагин.
Ким рассеянно посмотрел на Чагина, точно тот выдал фальшивую ноту, отклонился от заранее оговорённого сценария, сошёл с тропы.
– Ты сказал – мы, такие, как мы, не можем в лесу. Так ты сказал. Но ты – смог. Ты ведь сим. Ты точно сим. И ты живёшь без матрицы. Без единения.
Он болезненно вглядывался в лицо Кима, ища подтверждения неожиданной догадке. И находил такие подтверждения во всём: глаза, фирменные, стальные, волосы внятно-светлые. Изящные пальцы рук. Осанка.
Чагин вспомнил, как аккуратен и точен всегда был Ким, выполняя свою работу. Как любое его движение выглядело профессиональным, продуманным. Очень симская черта. Наверное, это по-своему удобно. Симы не чувствуют его, а потому не замечают. Рандомы видят знакомый паттерн – глаза, осанка, причёска – и думают: сим, мураш. По сути – ни те, ни другие не видят ничего. Человек-невидимка.
– Но как ты смог?
Возможно, думал Чагин, всё дело в ней – в этой старухе, в этой странной рандомной женщине Ляйсан Даутовне, которая вырастила калеку-сима, почти жука, как своего сына. Он никак не мог представить такую странную и абсолютно безусловную любовь. Что, если в этом секрет? Ты сможешь отказаться от постоянной жажды причастности, от сладости единения, от принадлежности к будущему, если есть кто-то, кто любит тебя таким, каков ты есть. Сейчас, в настоящем.
Если и так, у Чагина на этом пути шансов нет.
Ким помолчал. Развернул ещё одну конфету, задумчиво посмотрел на неё и снова завернул в фантик.
– Иди, Чагин. Иди, пока я добрый. Честно, я не собирался тебя спасать. Ничего личного, но ты идиот, а я идиотов не люблю. Но вмешалась мама, меня вытащили из постели – не будем уточнять чьей. И вот я здесь. И пробуду до утра, раз пришёл. Надеюсь, ты не настолько дурачок, чтобы не понимать, что делать дальше. И всё же я намекну. Где-то спит сейчас маленькая девочка, половина матрицы которой скроена по маминому образцу, а половина – по папиному. А с половиной твоей матрицы, Чагин, мы уж как-нибудь выкрутимся. Иди.
У дома не мигали огни сирен лабораторных приставов. Не выглядывали из окон обеспокоенные соседи. Ничего необычного. Никто ещё не поднял тревогу, никто за ним ещё не пришёл.
Чагин забрал машину там, где её оставил, это было странное и немного стыдное ощущение. Точно ты прыгнул в пропасть, но не разбился, а только оцарапал колено и теперь ведёшь себя так, будто никакого прыжка не было.
Телефон, забытый в машине, показал один контрольный звонок от жены. Экономно и рационально.