Большего мне сейчас и не нужно.
Первое, что я понимаю: эта перфолента принадлежит не Сибилле. Это не её воспоминание, а действительно чужеродная деталь, помещённая внутрь её головы настоящим мастером своего дела.
Следом приходит осознание главного: этим мастером был я.
И образы, зашифрованные в миниатюрных паттернах, принадлежат мне. Я впервые вижу этот эпизод, но без малейших сомнений признаю его своим.
Восемь тридцать семь. Пора завершать сеанс и отпускать Сибиллу. Но прежде мне нужно выяснить небольшую деталь. Снова надеваю очки, одну за другой опускаю четыре линзы, возвращаюсь к Сибилле, голова которой выглядит сейчас как дивный хрупкий цветок хаоса.
Мне нужно понять, как и почему после месяцев или даже лет сна запустился механизм с чужеродной перфолентой. Восстановить технические детали несложно, для этого в каждом сегменте есть отдельные катушки с логами.
Руки не дрожат, я предельно аккуратен и собран. Несмотря на ясное осознание пугающего факта: мои собственные воспоминания были отредактированы.
И я понятия не имею, когда, кем и зачем.
День выдался даже более насыщенным, чем обычно. Ни минуты покоя. Кто-то, как Сибилла, пришёл из-за явных технических проблем. Но большинство моих клиентов просят об одном. Исправить память. Стереть их ошибки, обиды, несчастья, чтобы освободить место для радости и покоя.
Мне сложно понять их. Сам я считаю память высшей ценностью, особенно – память об ошибках.
Но я никому не отказываю. Слишком больно могут отозваться во всём Андеграунде чьи-то неприятные воспоминания. Никогда не угадаешь, где та черта, за которой от грусти человек приходит к мысли об эскапизме.
Тела эскапистов рано или поздно находят техникеры – в дальних тоннелях. Единственный, и я бы сказал – естественный (если бы не считал идею эскапизма противоположностью естественного), способ ухода в нашем маленьком мире – уйти в буквальном смысле. Не подключиться вовремя к стим-станции, не получить новую порцию пара. Не насытить вены свежим фрозилитом.
Я скорблю о каждом эскаписте. И часть вины за их уход лежит на мне. Недосмотрел. Не вмешался вовремя. Не помог. Но в большей мере виноваты, разумеется, они сами. Мне, как учёному, не пристало оперировать концепциями вроде греха, но так вышло, что именно это понятие лучше прочих описывает моё отношение к эскапистам. Жизнь – фантастический подарок, тем более такая жизнь, как наша, – уединённая, защищённая от влияния порочного верхнего мира, квинтэссенция покоя и чистоты. Добровольный отказ от такого подарка – непростительная слабость, поддавшись которой человек лишается права называться человеком.
Именно поэтому в исключительных случаях я действую принудительно. Анатоля Манна доставляют ко мне двое добровольцев из техникеров. Им приходится крепко держать Анатоля, пока я проворачиваю переключатель, спрятанный в его втором позвонке. После этого тело блокируется автоматически. Инстинкт, заложенный самой природой. Любое непроизвольное движение пациента в момент, когда я занят починкой его перфосистем, может обернуться трагедией.
Я стираю все воспоминания Анатоля о его жене. Работа долгая и кропотливая, но результат стоит того – ещё один житель Андеграунда не станет эскапистом. После операции я погружаю Анатоля в сон. Ему незачем помнить об этом визите и бестолково гонять штифты по пустым перфолентам.
Когда я возвращаюсь домой, Зофьи ещё нет. Кошка Афина смотрит на меня взглядом, полным презрения, и на попытку погладить отвечает попыткой поцарапать.
Оставаясь с кошкой наедине, я чувствую себя неловко. Мне кажется, она открыто проявляет те чувства, которые скрывает за тихой покорностью и доброжелательной улыбкой Зофья. Думаю так – и тотчас запрещаю себе подобные мысли. Мне, единственному лекарю человеческих душ в Андеграунде, ни к чему паранойя. Конечно, Зофья меня любит. Иначе зачем оставалась со мной все эти годы? Зачем отправилась вслед за мной в этот новый чистый мир, отгороженный от ужасов войны и порока, царящих наверху?
Иду в кабинет. Здесь у меня есть перфоскоп, и я могу спокойно изучить сегодняшнюю находку.
Но сначала завожу граммофон (прежде он стоял в гостиной, и это почему-то ужасно печалило Зофью). Выбираю из стопки пластинку, на которой изображена сандинская принцесса в пышном наряде. Крупным шрифтом: Зофья Огюст-Кант (она взяла двойную фамилию после свадьбы).
Тихий шелест иглы. Волнующие звуки флейты – через мгновение они становятся только легчайшим фоном для потрясающего меццо-сопрано певицы, которая умоляет отца-шейха отпустить её к любимому.
Кошка увязалась за мной – точно тюремный конвоир, подозревающий заключённого в попытке к бегству. Села в дальнем углу и не спускает с меня осуждающего взгляда. Так и не знаю, за что она меня не любит. Заели штифты, порвалась перфолента?
Однажды я высказал намерение изучить внутренний мир Афины и разобраться с этим вопросом раз и навсегда. Не думаю, что кошачьи ментальные механизмы так уж сильно отличаются от человеческих. Мне было бы даже интересно разобраться в них на досуге. Но Зофья решительно запретила. А я не посмел спорить.
Потому остаётся одно: игнорировать.
Погружаюсь в просмотр загадочной перфоленты. В идеале, конечно, следовало бы поместить её внутрь моей головы, найдя предварительно место, из которого она была извлечена. Но эту операцию некому поручить. Я единственный в своём роде специалист. По крайней мере, в Андеграунде.
Впрочем, эмоции и контекст сами собой добавляются в образы, которые я вижу вместо паттернов перфокарты. Это короткое, но очень славное воспоминание. Ещё из доандеграундной жизни. Зофья возится с черепахового окраса котёнком, Афиной. Обе они, и кошка, и моя жена, – счастливы и веселы.
Пересматриваю плёнку снова и снова в попытках разгадать её тайный смысл.
Я не единожды задумывался о некоем коде, знаке и способе этот знак передать – на случай вмешательства в мою собственную память. Разумное опасение со стороны человека, который каждый день перекраивает чужие перфоленты, или опять паранойя?
Неужели я действительно это сделал? Нашёл способ передать весточку от себя-прошлого себе-нынешнему? Если так, остаётся восхищаться собственной предусмотрительностью и скорбеть об утерянном. Точнее – украденном.
Я представления не имею, что именно у меня украли, но сделаю всё, чтобы найти и наказать вора.
Зофья возвращается домой поздно.
Она вымотана, остатков пара едва хватает, чтобы добрести до стим-станции. Зофья закрывает глаза раньше, чем тело её падает в кресло. Дальше всё происходит автоматически. Выползает щупальце подзарядки и впивается в её спину. Манипуляторы с иглами ловко находят шунты на запястьях.
Сам я не спешу погружаться в сон. Смотрю на Зофью.
Вечером это совсем не та Зофья, которую я так люблю утром.
Вечером её лицо – средоточие усталости и печали.
Разумеется, я предпочёл бы, чтобы Зофья проводила день в заботе о доме, чтобы встречала меня по вечерам сияющей улыбкой и пела бы мне на ночь арию сандинской принцессы из знаменитой оперы Ривьеры. Но здесь, в Андеграунде, Зофья совсем перестала петь. Даже в обыденной речи голос её сделался тусклым и невыразительным. Исчезла потрясающая глубина, которая пленила меня при первой нашей встрече. Сколько я ни рылся в её перфолентах, разгадать эту загадку так и не смог.
Возможно, дело в атмосфере Андеграунда. Холод и сырость никогда не шли на пользу музыке и связкам. А может, проблема в отсутствии привычной большой сцены, поклонников, букетов, подарков. Наверху Зофья была знаменитой на всё кайзерство оперной певицей. А здесь она просто моя жена.
Некоторое время Зофья действительно пыталась быть домохозяйкой, но очень скоро стало ясно, что ежедневное одиночество и безделье её угнетают. Однажды Зофья решительно заявила, что будет работать. В сообществе, где каждый человек на счету, где каждый эскапист – трагедия, сложно придумать аргументы достаточно веские, чтобы переубедить человека, желающего приносить пользу. Так Зофья устроилась на фабрику – Андеграунд не слишком щедр на альтернативы. Конечно, я был против. Мне было больно от мысли, что моя жена проводит целый день в обществе других людей. Что нежные руки её, созданные для поцелуев, станут грубым дополнением к программной перфоленте швеи, которую при выходе на смену получает каждый работник фабрики. Но ещё сложнее мне было представить жену в комбинезоне техникера, ползающую по дальним тоннелям Андеграунда в поисках утечек пара.
Поэтому я не люблю вечера. Глядя на засыпающую Зофью, я всякий раз вспоминаю, чего её лишил.
Неожиданная мысль прожигает сознание, точно случайная искра от чужого костра: уставшая, вымотанная, на последних запасах пара – Зофья напевала что-то, когда вошла. И не только сегодня.
Вот уже несколько дней, как она снова поёт.
Мой кошмар: убегая от врагов, прячусь в тайной комнате. Но дверь ненадёжна, да и замок заело, никак не могу его запереть. Значит, нужно воспользоваться следующим ходом, опуститься на уровень ниже. Энергично кручу колесо люка, но засов при этом не сдвигается ни на дюйм. Враги между тем всё ближе, я уже слышу их голоса за той самой ненадёжной дверью моего убежища. Наконец удаётся открыть засов и распахнуть люк. Скольжу вниз, держась руками за металлические бортики лестницы. Переключаю рычаг внизу, чтобы люк захлопнулся, а засов вернулся на место. Никакой реакции. Враги уже в верхней комнате, подходят к люку. Я чувствую запах миндаля, и этот запах как будто пытается схватить меня за горло, протащить по битым осколкам и носом уткнуть во что-то важное. Но я вырываюсь. Бегу к лифту. Лифт косо сбит из прогнивших досок, в центре кабины зияет дыра. Жму кнопку – наугад, потому что цифры давно стёрлись. Слышу резкий звон обрывающегося троса. Лифт несётся в бездну.
Я как никто разбираюсь в природе снов. Мне нередко приходится искать в чужих перфолентах причин