ел осуществить мечту Кеннеди о высадке астронавтов на Луне уже к концу десятилетия).
В общем, страсти не стихали. Конечно, федералам было необходимо, чтобы граждане Америки трепетали в простодушном восторге перед научными достижениями страны! Если бы стало известно, что в ходе «мелкого» эксперимента лишь несколько секунд отделяли добрую половину континента от гибели, президенту США бы точно не поздоровилось. Ну а сам Джонсон прямо-таки отчаянно пытался скрепить страну, балансирующую на острие бритвы и грозящую вот-вот пойти вразнос…
Лишь год назад он утвердил «Закон о гражданских правах», уравнивающий чернокожих с белыми, и данное решение отнюдь не вызвало всеобщего одобрения. Информация о том, что в США мог произойти катаклизм, рядом с которым Хиросима и Нагасаки показались бы любительским фейерверком, устроенным на пустой автостоянке, была совершенно недопустима!
А тот факт, что данная авантюра финансировалась американским правительством, только бы подлил масла в огонь.
Поэтому власти предложили пострадавшим сделку. Все должны были раз и навсегда забыть о случившемся. Самой опасной картой в колоде оказался Джером с ампутированной рукой, но он был прирожденным бюрократом, и перспектива стремительного служебного роста надежно заткнула ему рот. Вдобавок он понимал, что именно этого хотела Урсула. Остальные четырнадцать наблюдателей тоже получили неплохое вознаграждение в виде тщательно расчищенного карьерного пути. Никто из них даже не выплачивал подоходный налог.
А Лайонелу Гоеттрейдеру настоятельно посоветовали уехать из США и никогда не пересекать границу штатов.
Забавный расклад! Лайонел иммигрировал в США после Второй мировой войны, когда Америка стремилась заполучить в свое распоряжение лучшие умы Европы, а теперь его выбросили обратно в море…
Спустя два дня после несчастного случая Лайонел пробрался в разрушенную лабораторию и спас Двигатель, заменив его более ранней моделью. А затем он сделал самое важное в своей жизни: Лайонел зафиксировал неизвестный радиационный выброс и вновь включил свой вечный Двигатель.
Предполагалось, что Лайонел вернется в Данию, но ученый сделал иной выбор. Он погрузил Двигатель на судно и уплыл из Сан-Франциско в Гонконг.
И там, практически в полном одиночестве, Лайонел Гоеттрейдер создал будущее.
108
Лайонел помалкивает о том, почему мы едем к складу в Чайване. (Не сомневаюсь, вы уже давно обо всем догадались, но я хочу поддерживать напряжение в повествовании – и потому буду следовать его пристрастию к драматизму.)
Мы попадаем в пробку, образовавшуюся из-за местной демонстрации в поддержку демократии, и еле ползем, что приводит Вэня в бешенство. Громила без остановки ругается на кантонском диалекте, да так, что лобовое стекло забрызгано слюной.
Когда Лайонел очутился в Гонконге, он видел перед собой цель – настолько технически передовую, что она казалась ему абсурдной. Тем не менее он с жаром принялся за работу. Ученому предстояло внедрить в жизнь бесчисленное множество инноваций, которые и должны были подвести его к очередному этапу деятельности.
Жить по-другому он не умел.
Разумеется, метод непрерывных проб и ошибок играл здесь огромную роль, но у Лайонела не было выбора. Да и кто, кроме него, мог всем этим заниматься? Ведь только у него имелся Двигатель Гоеттрейдера – источник чистой энергии, обеспечивающий бесперебойную круглосуточную работу любого устройства.
Очевидно, что здесь Лайонел Гоеттрейдер не сделал свое гениальное изобретение доступным для остального мира. У него не было стимула в виде неизбежного мученичества, которое озаряло его будущее, словно луч маяка, пока его плоть разъедала острая лучевая болезнь, причиной которой и стала его собственная недоработка.
И хотя Лайонел был спасен от столь благородного жеста, его триумф не состоялся: ему помешали обстоятельства и «человеческий фактор».
Услышав такие речи, я невольно напрягся. Естественно, Лайонел не был лишен тщеславия, как и – кто бы мог подумать? – Виктор Баррен.
Вот, что действительно раздражало и смущало меня, пока мы с Лайонелом Гоеттрейдером торчали в пробке – он сильно походил на отца. Не моего папу из этого мира, сердечного и доброго чудака-профессора – а моего настоящего отца.
Прибыв в Гонконг, Лайонел изобрел… да, в общем, все. Когда ему понадобилось изменить траекторию технического развития, он создал холдинговую компанию, через которую втихомолку продавал некоторые из своих патентов и устройств в обмен на материалы и беспроцентные кредиты. Через подставные компании он развивал секретные, односторонние отношения с титанами передовых отраслей промышленности. Сейчас его приборы встретишь везде. Это и есть современный мир. Красная нить в ткани цивилизации. Он – безымянный всемогущий волшебник, скрывающийся под занавесом обыденной жизни.
Досадно, что он не продавал свои лучшие разработки – но в данной ситуации ему это и не требовалось: Лайонел и так получал все, что хотел, и не стремился раскрывать свои секреты. Кстати, его изобретениям не было конца: они постоянно сменяли друг друга на иератической лестнице. Например, в доме Лайонела уже не найдешь электрических проводов, потому что пару десятилетий назад он начал использовать электрические поля. Пятнадцать лет назад он отказался от электроники и перешел на фотонику, которую пять лет спустя заменил экспериментальной поляритоникой.
Зато всю остальную работу по созданию современной цивилизации из отходов своей деятельности Лайонел передал человечеству.
Я думал, что мой мир совсем потерян, но выяснилось, что я ошибался. Он был надежно спрятан в крохотном потаенном закоулке планеты. Лайонел Гоеттрейдер создал и взлелеял его, но был совершенно не заинтересован в том, чтобы открыто пригласить туда простых смертных.
109
Очень легко растеряться, столкнувшись с наслоениями самомнения, раздражения, тщеславия и ожидания, которые угадываются в его тоне. Лайонел явно стремится доминировать, но у меня быстро складывается впечатление, что он отчаянно нуждается в моем одобрении и благоговении. И, пожалуй, Лайонел не может удержаться от намеков на то, что он весьма недоволен столь долгими поисками. Я практически ощущаю пропасть черного ужаса, сквозящую в его словах.
Я знаком с черным ужасом не понаслышке: я сам чувствовал его во время последней встречи с Пенни.
Это четкая боязнь того, что сведения, которые поставляет мне мозг, иллюзорны, и во мне просто произошла сверхсерьезная поломка. В такие минуты думаешь, что тебе уже не разбить призрачный барьер самооправдания, который является защитой от твоей же собственной дефектной проводки. Что, если я – Двигатель Гоеттрейдера с неисправимым дефектом, и вместо энергии произвожу витиеватый бред, который отравляет меня, как выброс радиации?
Дело в том, что мне чрезвычайно не хватает Пенни. Я постоянно думаю о ней. Я похожу на подростка, впервые охваченного любовной страстью, но – проклятье! – мне крайне трудно сосредоточиться на чем-либо, кроме нее. Случившееся с нами было так неожиданно, и теперь, когда я не знаю, будет ли продолжение у нашей истории, меня гнетут тоска и чувство утраты.
Я сижу в супермобиле с самым умным человеком на Земле, ключом ко всему, что я искал, и он везет меня в секретное логово, но мой разум почти ничего не воспринимает. Безжалостное неустройство моего мозга все время заставляет меня покидать настоящее и перескакивать в прошлое, например, к тем мгновениям, когда я впервые поцеловал Пенни. Память точно сохранила ощущение соприкосновения наших ртов, обоюдное движение челюстей, пока мы искали наилучшее положение, ее верхнюю и мою нижнюю губу, щетину на моем подбородке, грубо цеплявшую ее нежную кожу…
Если Лайонел намерен сидеть на мешке с сокровищами, как персонаж волшебной сказки – на здоровье! Я же хочу только одного – чтобы Пенни вновь стала доверять мне.
Мое горло липким комом стискивает тревога. Неужели исход дела связан с девяностотрехлетним стариком, сидящим рядом со мной? Да, так и есть. Прошу прощения, если мои слова кажутся жестокими, но когда Лайонел злорадно сообщает, что соизволил предоставить миру сотовую связь и Интернет (правда, он вручил эти технологические новшества людям через несколько десятков лет после того, как изобрел их) – я думаю лишь одно: может, Лайонел тоже сумасшедший? Вдруг я нахожусь в эпицентре коллективного помешательства, вроде того, при котором фанатики-сектанты корчатся на полу и болтают на неведомых языках? Что, если мы страдаем от уникального психического расстройства, заставляющего нас думать, что мы происходим из альтернативной техноутопии и наши персоны крайне важны для мироздания?
Что, если встреча с Лайонелом не доказывает мою правоту, а лишь означает, что мы оба заблуждаемся?
110
Мы подъезжаем к складу в Чайване, Вэнь выходит из автомобиля и осматривает периметр. Лайонел теребит пуговицу на рубашке. Нитки начинают понемногу расползаться.
– Знаете, меня удивляет одна мелочь, – произносит он. – Почему вы упорно называете мое устройство «Двигателем»?
– Что вы имеете в виду? – не понимаю я. – Так все говорят.
– Какая бессмыслица! – бурчит он. – Двигатели превращают энергию в силу. Генераторы превращают силу в энергию. Мое устройство нужно называть Генератором Гоеттрейдера.
Я, как наяву, вспоминаю раздражительного школьного учителя естествознания, который сердито рявкал на нас, что Лайонел Гоеттрейдер наверняка взбесился бы, узнав, что в названии столь бесстыдно исказили суть изобретения.
Когда президент Джонсон в телевизионном обращении 22 августа 1965 года сообщил об открытии Гоеттрейдера всему миру, его советники по науке обсуждали список возможных наименований устройства. Кстати, честь дать ему название принадлежит двоим приближенным помощникам президента Джонсона – Джеку Валенти и Ричарду Гудвину, которые вписали в речь броские слова «Двигатель будущего доктора Гоеттрейдера». Их-то Джонсон и использовал в выступлении, а потом название сократилось до «Двигателя Гоеттрейдера». И прижилось.