И хотя в этом была заслуга не автора, а президентских спичрайтеров, я не могу винить Лайонела в равнодушии: лучевая болезнь уже давала о себе знать. Срок жизни Гоеттрейдера истекал.
Мне следовало сказать ему об этом сейчас, но я не осмеливаюсь. Конечно, каждая минута умолчания затрудняет грядущее объяснение, но ведь безумно сложно объяснить человеку, что он должен был полвека назад умереть в страшных мучениях.
К счастью, Вэнь знаком дает понять, что все в порядке, и мы покидаем салон супермобиля. Лайонел своей необычной, твердой и при этом расслабленной походкой направляется к единственной двери склада. Затем он по-дирижерски взмахивает рукой, и дверь, громко лязгнув тяжелыми засовами, открывается.
Внутри склад столь же невыразителен, как и снаружи: гладкие оштукатуренные стены, звукоизоляция, открытые балки потолка и каркас стен. Дом Лайонела воспринимался мной как последний плацдарм моего прежнего мира, а вот склад меня не впечатлил.
Воздух здесь прохладный и немного вязкий, словно его очистили от любой органики.
Но и здесь заметны всяческие мелкие хитрости. Нет ни единого электропровода. Освещают помещение шары, наполненные переливающимися газовыми волнами. Да и пол вовсе не цементный! Выясняется, что он состоит из тонкослойных клиновидных пластинок на вращающихся стержнях – они, как лента конвейера, движутся вперед со скоростью, которую Лайонел задает, размахивая пальцем из стороны в сторону. На запястье у него поблескивает нечто вроде старинных механических часов – я думаю, что это своеобразный пульт управления.
Мы минуем, одну за другой, несколько дверей, собранных из литых металлических секций, со сложными запорными механизмами и сенсорными панелями. На них нет никаких обозначений, но по мере нашего приближения каждая из них призывно освещается – так бездомные щенки виляют хвостами около калитки чужого дома. Лайонел, весьма разговорчивый в супермобиле, помалкивает. Вероятно, пытается повысить драматизм момента, но мои мозги настолько перегружены, что я уже ничего не способен воспринимать, и сценические уловки гения пропадают втуне.
Лайонел указывает на непримечательную дверь в конце коридора, и движущийся пол останавливается. Ученый взмахивает рукой, и меня окутывает конус индигового свечения, излучаемый из расположенного над головой светильника. Во время сканирования я ощущаю легкую щекотку в каждом фолликуле. Лайонел смотрит на свои «часы», и я замечаю в его глазах необычный отблеск – он носит контактные линзы, связанные с его ручным гаджетом и проектирующими в его поле зрения трехмерное изображение.
Секционная дверь поворачивается, открывая темное помещение непонятного размера. Лайонел входит туда, явно ожидая, что я последую за ним. Я так и поступаю.
Лайонел выжидает, пока дверь закроется, оставив нас погруженными во тьму.
А потом загораются огни. Я щурюсь. Мы находимся в просторном ангаре с куполообразным потолком, достигающим в высоту семь или восемь этажей. Помещение озарено ярким светом нескольких тысяч крохотных светильников.
В центре ангара стоит компактное и одновременно массивное устройство из полированной стали с оторочкой из черных панелей. Похоже, последние обладают высокими светопоглощающими свойствами, поскольку свет, заливающий зал, изгибается вокруг странного предмета. Из выпуклости на задней стороне устройства торчат шланги, которые, змеясь по полу, исчезают в широком вентиляционном отверстии на противоположной стене помещения.
В радиусе десяти футов вокруг устройства пол прямо-таки сверкает, как будто бетон алхимическим способом отполировали до зеркального состояния.
Воздух здесь пропитан резким запахом, не то статического электричества, не то соли. И он не сернистый. Скорее… океанический.
– Что это? – вырывается у меня.
– Ну как – что? – отзывается Лайонел. – Машина времени, конечно.
111
Лайонел Гоеттрейдер создал машину времени.
Все технологические усовершенствования и открытия были необходимы гению именно для этой цели – чтобы сделать возможным путешествие во времени. Ни одно из новаторских изобретений не требовалось Лайонелу ради комфорта или удовлетворения собственного самолюбия.
Они имели значение лишь постольку, поскольку приближали Лайонела к его главной цели. Некоторые из них он выбросил за дверь – для мира, чтобы тот грыз их, как голодная собака грызет кость с остатками мяса. Некоторые он даже не подумал обнародовать: видимо, Лайонел не считал, что они могут понадобиться простым смертным, не заслуживающим столь щедрых подарков.
Так, к примеру, получилось с телепортацией. Лайонел решил, что человечество еще не доросло до использования технологии атомарного распада живого объекта и воспроизводства данного объекта в другом месте. Однако метод телепортации мог пригодиться для его машины времени, и поэтому Лайонел тоже спрятал его в копилку своих достижений.
В общении с Лайонелом меня немало обескураживает то, что здесь он оказался не благородным гением-мучеником, каким был в моем мире, а эксцентричным старым отшельником. Он сделался гораздо более яркой персоной, чем был пятьдесят лет назад, но потерял беспорочную индивидуальность мифического героя. У него – множество потребностей, он мрачноват, тщеславен, язвителен и самодоволен. На этот мир – сборище ретроградов – он взирает с насмешкой и презрением, зато глубоко удовлетворен своей тайной ролью в его формировании. При этом он негодует на всех и каждого за то, что его заслуги не ценят, хотя он по собственному желанию тщательно скрывает их от человечества.
Тревожный расклад, ничего не скажешь.
У Лайонела есть кое-что, дающее ему преимущество перед моим отцом Виктором Барреном. Лайонел уже полвека назад был уверен в том, что перемещения во времени реальны (или, по крайней мере, имел основательное теоретическое допущение такой возможности). Показания приборов, зафиксировавшие мое присутствие, дали ему ключ для проникновения в суть проблемы. Он действительно мог использовать энергетическую сигнатуру Двигателя Гоеттрейдера как радиационный след, ведущий через пространство и время.
– Она работает? – спрашиваю я.
– Разумеется, – отвечает Лайонел.
– Правда?
– Так я ведь пользовался ею.
112
Перед аварией 11 июля 1965 года Лайонел и Урсула встречались почти год. Они случайно познакомились в приемной офиса Джерома. Лайонел побывал на совещании о возможности финансирования его исследований, одобрение которого зависело от Джерома, а Урсула заглянула туда случайно, чтобы узнать, освободится ли ее муж к ланчу. Джером оказался занят или утверждал, что занят – в результате Лайонел и Урсула, заинтересовавшись друг другом, отправились на ланч вместе.
Ведь как меняется мир – двое незнакомых людей ощущают, как между ними образуется химическая связь. Если обстоятельства позволяют, они осторожно исследуют происходящее. Но та разновидность мгновенно возникающей пьянящей связи, что испытали Урсула и Лайонел, воспринимается как яростный всплеск пламени. А внимание играет для него роль кислорода.
Лайонелу исполнился сорок один год. Урсуле – тридцать семь. На день знакомства ни у кого из них не было детей. Работа играла для них обоих первостепенную роль.
Урсула и Джером были женаты лишь два года, однако они уже успели вжиться в тот функциональный комфорт, который шел на пользу карьере каждого из них.
На первом году брака у Урсулы случились два выкидыша, поэтому супруги решили на некоторое время отложить следующую попытку и сосредоточиться на работе. А Лайонел на протяжении минувшего десятилетия искал себе спутницу жизни, которая не уступала бы ему интеллектом. Он хотел иметь мудрую жену, которая понимала бы его с первого слова.
Однако ему не везло – до знакомства с Урсулой. Она ослепила Лайонела. Он не понимал, каким образом столь политически хитроумный, проницательный, но обделенный воображением человек, как Джером, убедил ее выйти за него замуж. Лайонел не осознавал того, что в значительной степени именно благодаря своим успехам на научной стезе (а Урсула была здесь женщиной-первопроходцем) она автоматически получила статус преданной, надежной подруги.
Еще в начале шестидесятых коллеги Урсулы обращали внимание на то, что она до тридцати пяти оставалась незамужней. Для мужчин, которые распределяли должности, публиковали статьи и составляли расписание лекций, это имело некоторое значение. Правда, произошел парадокс: получив золотое кольцо на палец, Урсула лишилась чуть ли не всех преимуществ. Но сама Урсула хотела верить в свой брак. Вот что действительно было для нее важно.
Лайонел и Урсула не сразу стали спать вместе. Урсуле потребовалось несколько месяцев для того, чтобы поверить ему. А Лайонелу – примерно столько же времени, – чтобы согласиться с ее условиями. Раньше он не знал за собой готовности заниматься сексом с чужой женой – даже когда безвозвратно попал в ее орбиту. И ему пришлось кое в чем фундаментально пересмотреть свои этические принципы. Но у него не было выбора. А она, в конце концов, доверилась ему целиком и полностью.
Так и начались их отношения.
После несчастного случая они не общались почти три года.
Им удалось увидеться лишь однажды, мельком, сразу после эксперимента – в больнице, куда их всех упекли на карантин. В тот момент медики хотели убедиться, что никто из них не пострадал из-за выброса неведомой энергии. У кого-то хватило здравого ума поместить Лайонела поодаль от остальных, так что даже вскользь увидеть друг дружку из разных концов коридора тогда стало неожиданным подарком судьбы. Или ее жестокой ухмылкой.
Лайонел видел в этом понемногу и того, и другого.
В первые месяцы в Гонконге одинокий и подавленный Лайонел более всего на свете жаждал просто поговорить с Урсулой. Но он знал, что ему нужно запастись терпением, пока она не будет готова, сколько бы времени на это ни потребовалось.
Спустя два года и десять месяцев, в мае шестьдесят восьмого, Урсула без предупреждения объявилась в лаборатории Лайонела в Гонконге.