Лайонел пообещал ей, что никогда не вернется. Они поплакали, поцеловались, попрощались.
Очутившись в настоящем, он тотчас отправился в прошлое. И опять. И опять.
Он потерял счет своим возвращениям в тот же самый час. Дело было не только в данном ей обещании, но и в каких-то технических тонкостях, не позволявших ему прокрасться дальше, чем в день их последнего свидания. Но каждый раз он приводил кучу доводов, стараясь убедить Урсулу позволить ему попробовать вылечить ее. Она отказывалась. Всегда.
Они оба плакали, целовались, прощались, и он вновь кидался в прошлое.
Однажды Лайонел вынудил ее принять лечение, но она все равно умерла. Последнее ее воспоминание о нем было гневным и тоскливым. Ей казалось, что он предал ее.
Он попробовал еще раз, уговорил ее послушаться его – и снова неудачно. Урсула умерла у него на руках: вышедшие из-под контроля наноорганизмы сожрали ее мозг, Лайонел в последнюю секунду сумел деактивировать их, пока они не съели ее плоть целиком (вдобавок они едва не заразили и его самого).
Но Лайонел продолжал упорствовать, хотя с каждым разом состояние Урсулы стремительно ухудшалось. Она плохо соображала, толком не ориентировалась в происходящем и путалась в самых простых вещах. Она уже не походила на себя.
Муж и дочь были уверены, что Урсула угасает на их глазах из-за прогрессирующего заболевания. Им, запертым в линейном времени и не имевшим представления об экспериментах Лайонела, было невдомек, что виной всему – упрямство гения.
И тогда Лайонел Гоеттрейдер впервые в жизни сдался. Это произошло, когда он, вернувшись в прошлое, обнаружил, что Урсула превратилась в совершенную развалину.
Он сам разрушил ее, поэтому он лишь обнял ее и сказал, что глубоко сожалеет. Они поплакали, поцеловались и попрощались.
Но Лайонел решил задержаться в прошлом. Урсула потеряла сознание на кухне, и Джером незамедлительно отправил ее в больницу. Шесть дней спустя она скончалась на больничной койке в присутствии дочери.
Лайонел пришел на похороны, впервые заговорил с Эммой, пролепетал соболезнование Джерому и вернулся в настоящее. До этого самый длительный период его пребывания в прошлом не превышал трех часов. Заключительное посещение растянулось на неделю с лишним.
Ты любишь кого-то пятьдесят лет, а потом этот человек умирает. Горе принято сравнивать с пустотой, но это не пустота, а скорее, некая плотная тяжесть. Не пустота, требующая, чтобы ее заполнили. Бремя, которое нужно тащить. Твоя кожа проткнута крючьями, к которым цепями прикованы валуны, представляющие собой все то будущее, которое ты рассчитывал иметь. Как помешать пяти десятилетиям любви превратиться в укус ядовитой змеи, после которого сердце делается опасным для твоего организма, поскольку старательно разгоняет яд по всему телу?
Проклятье! Я вовсе не хочу думать об отце, но у меня что-то не получается.
Я даже не представляю, чем для него оказалась смерть моей матери. Я, естественно, никогда не спрашивал его об этом.
Помню, через неделю после ее гибели я обнаружил на кухне дюжину жареных обкусанных бутербродов с сыром. Я бросил их в утилизатор органики и покачал головой по поводу того, насколько отец погружен в себя – способен решить тайны путешествия во времени, но не может заставить работать продовольственный синтезатор.
Теперь-то я понимаю. Это был не пустой перевод продуктов, а тоска. Отец решил приготовить себе еду, которой жена кормила его на протяжении тридцати лет. Но машина не смогла соблюсти дозы пряностей, и столь банальная вещь, как сэндвич, обрела привкус печали.
Мой отец провел всю жизнь в тени Лайонела Гоеттрейдера. Я же, в свою очередь, постоянно убеждал себя в том, что он не достоин подобного сравнения. И продолжалось все это до тех пор, пока я не смог увидеть, чего он не делал. Он не стал пользоваться машиной времени и возвращаться в прошлое. Он не пытался спасти ее. Какую бы боль он ни испытывал, он жил с ней. У него имелся внутренний компас, который сломался у Лайонела. И у меня.
Мама умерла, когда лишь четыре месяца отделяли отца от научного триумфа, ради которого он трудился несколько десятилетий подряд. У него не осталось ничего, кроме меня. Даже если это уже ничего не значит, и тот мир навсегда исчез, а единственное место, где он еще существует – это моя память, пронизанная болью, оказывается, что мой отец все-таки объяснил мне кое-что о любви.
118
Однажды, за обедом в деревенском бистро неподалеку от Клермон-Феррана, после того, как они целый день гуляли по пепловым конусам древней вулканической цепи Шен-де-Пюи, Урсула за десертом объяснила Лайонелу свою концепцию реальности. Согласно Урсуле, реальность не конкретна. Она свободна и желеобразна, как наполовину съеденный ею крем-брюле. Прозрачная поверхность тверда, как лед, но это лишь тонкая корка, которая удерживает на месте мягкое содержимое. Стоит надавить на нее, как она раскалывается на неровные обломки, и содержимое вытекает наружу.
Лайонел признается мне: он опасается, что его вольное обращение с вектором времени спровоцировало системные неполадки в структуре пространства. Они начались, потому что два человека захотели провести некоторое время вместе.
А закончилось все тем, что один из них отказался позволить другому уйти.
Многократно возвращаться во времени к одному и тому же мгновению – примерно то же самое, что методично барабанить ногтем по определенному участку зеркала. Разобьется ли оно? Вероятно, нет. Но разве можно быть уверенным в том, что от этого не пострадала структура стекла?
Что происходит, если проколоть твердую корку реальности? Что вылезет наружу?
Я знаю, что существует лучшая версия мира: ведь я жил там и видел такие чудеса, какие вам и не снились. Но есть и гораздо более худшая версия реальности, и она буквально торчит во дворе, словно надеясь, что кто-нибудь оставит дверь черного хода приоткрытой.
Мои рассуждения слишком обтекаемы? Тогда позвольте выразиться прямо: когда лопается твердая корка, наружу вылезают такие ужасы, каких не увидишь и в ночном кошмаре.
А вдруг одна-единственная ошибка, которую я совершил пятьдесят лет назад, как и многочисленные промахи Лайонела, серьезно повлияли на наш мир? И на меня?
Что, если возникла новая, абсолютно непредсказуемая реальность?
Едва Лайонел приступил к объяснениям, как у меня возник вопрос.
Я понял, что должен обязательно задать его, даже если я заранее знаю ответ.
– Когда точно вы возвратились из последнего путешествия в прошлое?
Лайонел задумывается.
– Пять дней назад, – говорит он.
В Торонто тогда было раннее утро предыдущего воскресенья.
Меня пробирает холодом до самых костей. Когда Лайонел отправился в прошлое, чтобы в последний раз увидеть Урсулу, он задержался в том временном отрезке.
Провести неделю в прошлом это вам не стучать по зеркалу ногтем. Это, скорее, похоже, на удар молотком!
Твердая скорлупа разбилась, и из проема кто-то выскочил.
Джон.
Именно в то утро в постели Пенни проснулся Джон, а я исчез.
Дело было не в том, что контроль утратил я.
Парадокс спровоцировала машина времени Лайонела.
119
Все кажется мне совершенно неправильным, чересчур мрачным и угрожающим. Лайонел Гоеттрейдер создал машину времени и использовал ее для любовной интриги. Я не физик и не философ, я – архитектор, и то лишь номинально. В общем, я – ничто, и всякие научные вопросы весьма сложны для меня. Я хочу валяться в постели с Пенни и лениться спросонок, шутливо уговаривать ее встать, приготовить кофе и втихомолку прикидывать, позволит ли мне физиология еще раз заняться сексом, без предварительного посещения туалета.
Я не хочу находиться здесь. Меня тянет домой.
И теперь я имею право туда вернуться: я ведь должен был доказать Пенни, что не спятил.
Лайонел Гоеттрейдер жив. Он – странный, самовлюбленный и самоуверенный гений. Блестящий ученый, совершивший несколько революционных открытий.
Нужно просто вежливо и тепло попрощаться с Лайонелом и мчаться в отель.
Скоро я прямиком отправлюсь в аэропорт, заплачу, сколько надо, чтобы немедленно вылететь прямо в Торонто, и во время полета отрепетирую речь, которую буду произносить перед Пенни. Я верну ее доверие. Я побеседую с родными и соглашусь на любую психологическую помощь, которая, по их мнению, мне потребуется, чтобы они перестали волноваться обо мне.
Может, оперативные меры не допустят Джона в мое сознание? Конечно, перспективы здесь неопределенные и шаткие, но мне плевать. Я получил то, за чем приезжал, и пора восвояси.
– Спасибо вам, – говорю я. – Но, полагаю, мне пора.
– Согласен, – отвечает Лайонел. – Нет смысла откладывать. Ваши генетические характеристики уже интегрированы в матрицу передачи, и системы активизированы.
– Вы о чем? – не понимаю я.
– О том, чтобы отослать вас назад, – поясняет Лайонел.
– Куда?..
– Необходимо перезагрузить вектор времени. Вернуть все к тому исходному положению. Разумеется, используя машину в личных целях, я вызвал незначительную рябь, но начали-то все вы. Первую трещину в скорлупе времени проделали именно вы. Мой эксперимент должен был закончиться успешно. Урсула должна была выбрать меня. Ничего, вы можете исправить ситуацию. Вы не разрушите историю человечества.
– Лайонел, я собираюсь полететь домой, – заявляю я.
– Нет, – возражает он. – Вы обязаны сделать то, что я скажу. Вы в долгу перед миром. Вы в долгу передо мной. Ведь это – не моя жизнь.
– Послушайте! – возмущаюсь я. – Мне следовало быть с вами откровенным. Да, ваш эксперимент должен был пройти успешно и положить начало тому прекрасному будущему, в котором я и появился на свет. Но вы не успели ничего увидеть! Вы, Урсула, Джером и остальные Свидетели, которые присутствовали в лаборатории в тот день – вы все умерли через несколько недель после запуска Двигателя. Помните радиационный скачок, который вы заметили и устранили после аварии? В моем мире он убил вас. Так же, как и Урсулу. У вас обоих не было счастливого будущего. И вам не удалось встретиться с ней ни единого разу.