Единственный нимб, который я узнаю, – это тот, желтый, что приблизился ко мне, когда Джулия делала из меня Дитя Ночи. Иногда он объявляется с загадочными сообщениями на темы познания и восприятия.
– Ты на пути к познанию того, что должно оставаться тайной, – не раз говорил он – не словами, но чистым смыслом, преодолевавшим пустоту между нами и оседавшим в моем мозгу.
Я не обращал особого внимания на эти сентенции – до одного момента девять месяцев назад.
Это случилось на Уотер-стрит, когда я наблюдал за той старухой, что была прикована к инвалидному креслу, пока я ее не укусил. Теперь она уже не нуждалась в сиделке, наоборот, сама приглядывала за маленьким ребенком, возможно, внуком.
Я испытывал к старухе отцовские чувства, а в собственных костях ощущал древнюю старость. Был летний вечер, солнце уже зашло за горизонт, так что головокружение меня не беспокоило.
– Идем, – сказал голос в моей голове.
Я обернулся и увидел зубчатый желтый нимб, парящий в воздухе за моей спиной.
Я хотел пойти за ним, но странный визгливый голос произнес:
– Позже!
– Пойдем позже? – спросил я пустоту.
Нимб исчез, а я пошел к себе в подземелье, ожидая, что он появится там. Трапезничал я недавно, так что особой нужды в охоте не было.
Тем же вечером нимб вновь возник в моем бункере. Он довел меня до прохода на Бруклинский мост и пропал.
Я шел по пешеходной дорожке. Час был поздний, погода не по сезону холодная, и прохожих было мало. Миновав первую опору, я увидел женщину, которая залезла на горизонтальную балку и собиралась прыгнуть вниз.
Благодаря моему состоянию я довольно ловок и силен. Я бросился к балке и схватил женщину за руку в самом начале ее падения. Я втащил ее обратно и обхватил за талию, чтобы она не сделала второй попытки.
– Это вы плохо придумали, – сказал я. Голос мой звучал сипло, надтреснуто, – я редко говорил вслух.
– Что у вас с глазами? – спросила она.
Я отчего-то улыбнулся.
– Вы хотели покончить с собой, – произнес я.
– Теперь уже не покончу, – ответила она, – кажется. – Обернувшись, она посмотрела вниз. – Угостите меня кофе?
Ее звали Иридия Ламон. Она родилась и выросла в Северной Калифорнии, а в Нью-Йорк приехала учиться живописи.
– Я вышла замуж за одноклассника, но у нас с ним все разладилось, – поведала она мне в кафе «Говорящий Боб» на Бруклин-Хайтс.
Ничто в ее поведении не напоминало о том, что она совсем недавно собиралась свести счеты с жизнью.
Я был так возбужден общением с нимбом и спасением человеческой жизни, что не сразу оценил силу ее аромата. Ее кровь содержала букет, с которым я прежде не встречался. Я ощутил первобытное влечение. Мне стоило больших усилий не впиться в нее прямо там, в кафе.
– Вы поэтому пытались убить себя? – спросил я.
– Тарвер все время хандрит, – ответила она. – Тупо слоняется по дому, когда не на работе, к тому же завидует, что я пишу. Стоит мне взяться за кисти, всегда находит повод, чтобы помешать. То ему нужно мое внимание, то в доме что-нибудь не так. Начинает ныть про неисправную сантехнику или неоплаченные счета – только бы отвлечь меня, только бы я не жила своей собственной жизнью, которая ему покоя не дает.
– Вы не ответили, – сказал я.
– Я не обязана отвечать вам, Ювенал. Что это за имя такое странное?
– Когда-то я тяжело заболел. Одна женщина спасла мне жизнь, а потом предложила мне новое имя – Ювенал Никс.
– С чего?
– Это значит Дитя Ночи.
– Похоже на заглавие стиха.
– После болезни у меня аллергия к дневному свету. Я слабею, если выйду на улицу в солнечный день. А если пробуду под солнцем долго, теряю сознание.
– И сыпь бывает? – спросила она. Она улыбалась – а ведь часа не прошло после ее попытки самоубийства.
– Нет, но у меня и на яркий лунный свет что-то вроде аллергии.
– Ну-ну… И это называется выздоровел?
– Вполне. Я знаю, как следует жить, и каждую ночь переживаю экстаз.
Это была правда, хотя до того я никогда не говорил об этом. Я не был обречен, я не был инвалидом. Не скучал по семье и друзьям. Моя давняя жизнь казалась мне жизнью лабораторной крысы, которую исследователь заключил в лабиринт. Мой пол, моя раса, замкнутые круги моего существования, – все это были цепи смертности, узы, вызывавшие у меня содрогание.
– Экстаз? – пробормотала она.
Я взглянул ей в глаза и понял, что люблю ее. Ее дыхание источало аромат продолжения рода.
– Почему ты прыгнула? – спросил я.
– Просто все как-то сошлось, – сказала она обыденным тоном. – Не хотела возвращаться домой к Тарверу, поняла, что больше никогда не буду писать.
– А нельзя было просто уйти от него?
– Это бы его убило, и убийцей была бы я.
– Значит, ты сделаешь это опять?
– Вряд ли, – задумчиво ответила она.
У Иридии была темно-бронзовая кожа и большие миндалевидные глаза. Волосы золотисто-каштановые, густые, стянутые в косу, напоминавшую толстый канат.
– Почему? – спросил я.
– Потому что я верю в судьбу, а ты спас меня в самый последний момент, когда я уже сдалась.
– Ты больше не захочешь умереть, потому что я тебя спас?
– Не только потому, что спас, – сказала она, протянула руку через стол и взяла мою ледяную кисть. – Я ведь уже спрыгнула. Уже почувствовала невесомость. Я уже отдалась смерти, а ты поймал меня и спас.
Мы взглянули друг другу в глаза, и я понял, что пропал.
– Ты откажешься от солнца? – спросил я.
– Ни за что, – ответила она. – Я акварелист, и мне надо питать мою душу.
– Но ты же хотела умереть, – возразил я.
– Больше не хочу.
Именно в этот момент я стал хозяином своей жизни. Мне вдруг стало совершенно ясно, как все было до этого. Двадцать два года я существовал как человек, идущий предписанным ему путем. Я принадлежал к определенной расе, имел гражданство, язык. Я был таким, каким создал меня внешний мир. Потом появилась Джулия, и я стал тем, что сделала из меня она. Моя суть была столь незначительна, что трансформация разорвала в клочья папиросную бумагу моей личности. Я даже имя свое не сберег. За все пятьдесят пять лет я ни разу сам не сделал выбора. Я всегда был ведомым, меня творили чужие руки. Даже мое юношеское увлечение политикой было результатом бездумного стремления принадлежать чему-то. А Иридия нашла свое истинное «я» просто и непринужденно, изменив направление движения, когда увидела свет в другой стороне.
– Ты пойдешь сейчас ко мне? – спросил я.
– Утром мне надо будет вернуться к Тарверу.
– Хорошо.
Больше всего на свете я хотел укусить Иридию, чтобы превратить ее из человека в юного хищника. Когда мы целовались, а потом совокуплялись, клык в моей нижней челюсти дрожал, и все-таки я не решился выпустить его наружу.
Интуитивно я понимал, что если обращу ее, мы должны будем расстаться. По той же причине Джулия покинула меня до того, как я вошел в полную силу. Аромат любви губителен для нас. Производя на свет детей, мы вынуждены пожирать их.
Мой голод был похож на зияющую пропасть, в которую прыгнула Иридия с Бруклинского моста. Ведь я никогда не встречал подобного себе. Мы большая редкость. Наша любовь на самом деле есть голод, и для нас, как для наших человеческих предков, самая желанная добыча – мы сами.
– Как твое настоящее имя, Ювенал Никс? – спросила она среди ночи, после нескольких часов любви.
Мне пришлось вспоминать, прежде чем я произнес, запинаясь:
– Джеймс Тремонт из Балтимора.
– Ты как будто не уверен в этом, – сказала она, целуя меня в пупок.
– Много времени прошло.
– Ты не такой старый.
– Я старше, чем выгляжу.
Ее ноздри раздулись, а у меня под языком набухла ядовитая железа. Я придавил железу и поцеловал Иридию в левый сосок.
– Укуси его, – шепнула она.
– Чуть позже, – откликнулся я.
– Я хочу сейчас.
– Как я заставлю тебя вернуться, если не смогу заставить ждать?
Она села на кровати в моей пустой подземной комнате.
– Я никогда не встречала такого мужчины, как ты.
– Тогда мы в равном положении, – сказал я, подумав, что несколько десятилетий не говорил так много.
– Тебе правда не нужны ни книги, ни музыка, ни даже картины на стене?
– Долгое время я полагал, что мне нужны лишь пища и сон.
– А сейчас?
– Сейчас – гораздо больше, настолько, что у меня нет слов описать это.
– Я должна рассказать Тарверу об этой ночи, – тихо сказала она.
– Понятно.
– Я не брошу его.
Я хотел сказать, что любовь, раздиравшая мне грудь, не позволит мне жить с ней – слишком силен был мой голод по ее душе.
– Мы еще увидимся? – спросил я.
– Тебя я тоже не брошу, – твердо сказала она.
– Почему? Ты почти не знаешь меня.
– Я знаю тебя лучше, чем любого другого мужчину. Ты спас мне жизнь. Я думаю, что ты для этого и создан – чтобы спасать жизни.
Я снял помещение под контору на верхнем этаже Антверп-билдинг и прибил к двери табличку: «ЮВЕНАЛ НИКС. РЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМ».
Я рассовал свои визитные карточки по телефонным будкам и стендам объявлений во всем городе, брат Иридии по имени Монтроуз сделал для меня небольшой интернет-сайт, наконец, я поместил рекламу в двух бесплатных газетах. Я занял, именно занял, денег на все это у нескольких своих жертв побогаче. И намерен отдать им долг, не воспользовавшись своим на них влиянием.
Я решил стать предпринимателем именно потому, что это противно моей природе. Нашему племени полагается прятаться в ночи, скрываться от мира. Мы должны жить за счет человеческого рода, а не помогать людям в их настоящих и воображаемых горестях.
Мне пришло время пойти против судьбы.
Я принимаю от заката до рассвета и готов выслушать любую проблему – действительно любую: от угрей по всему лицу до угрозы смерти или тюрьмы. Я принимаю заказы или отвергаю их, гонорар определяю по платежеспособности клиента, а каждые субботу и воскресенье провожу с Иридией.