– Только что изменилась к лучшему, – Джим шлепнул рукой по жилетному карману.
Декс обогнул автомобиль, взял спутницу под руку, и они, минуя огромные пальмы в кадках, вышли через небольшой тоннель на просторный внутренний двор прямоугольной формы. Над головами – небосвод, стенами служит роскошный сад из дивных хрустальных растений, между которыми клубятся отражения и блики – полное ощущение снежной бури. У края высокого дугообразного портика Декс с Аделиной замешкались, разглядывая толпу и музыкантов. Столики, танцпол, у дальней сцены играет оркестр – сегодня выступают «Набоб и недотепы». Над океаном макушек, держа в одной руке хромированный тромбон, в другой – микрофон, Набоб исполнял приджазованную версию «Дрожащих коленок и мокрых трусов».
Из толпы вынырнул господин в белом смокинге и красной феске. Маленький толстячок с усами, которые казались нарисованными. Пятидесятилетний младенец, загримированный под взрослого. Декс снял «Хомбург», приветственно протянул руку:
– О, Мондриан.
Метрдотель слегка поклонился и почти прокричал сквозь гул ресторана:
– Видеть здесь вас обоих – для нас большая честь.
Аделина тоже пожала ему руку.
– Сегодня вечером вы совершенно бесподобны, – сказал Мондриан.
– Столик на двоих, – сказал Декс, помахав перед носом метрдотеля новенькой двадцатидолларовой купюрой. – Поближе к танцполу.
Толстячок снова поклонился и, распрямляясь, выдернул купюру из пальцев Декса.
– Следуйте за мной, друзья! – Он развернулся и начал медленно пробираться сквозь лабиринт столиков и людскую толчею.
Аделина приветственно махала тем, кто окликал ее по имени; если же кто-то обращался к Дексу, тот подмигивал, пальцем целился в их сторону и нажимал невидимый спусковой крючок. Мондриан отыскал им столик в первом ряду прямо у сцены. Предупредительно пододвинул Аделине стул, а когда она уселась, еще поклонился.
– Два «Сладких джина», – сказал Декс, и метрдотель моментально испарился.
Аделина достала из сумочки две сигареты, прикурила от свечки в середине стола. Декс перегнулся к ней. Она вставила сигарету ему в рот. Закурила сама, глубоко затянулась.
– Каково снова вернуться в строй? – спросил Декс.
Широко улыбнувшись, она выдохнула струю дыма:
– Все точно так, как надо. По крайней мере, в первые час-два на воле. Об остальном я пока не вспоминаю.
– Отлично, – сказал он, снял шляпу и положил на пустой стул рядом с собой.
Тут музыка смолкла, сменилась болтовней и смехом посетителей, звоном бокалов и вилок. Набоб спрыгнул со сцены и, ударившись пятками об пол, сделал кувырок. Распрямился рядом с их столиком:
– Привет, Декстер.
– Ну что, курилка, все пашешь? Хиты лабаешь? – Декс, засмеявшись, пожал руку лидеру джаз-оркестра.
– Бобби, разве ты меня не поцелуешь? – протянула Аделина.
– Откладываю поцелуй на будущее, чтобы был слаще, – сказал он и, опустившись на колени, приник своими губами к ее губам. Поцелуй затянулся. Декс перекинул ногу через столик и лягнул музыканта в зад. Все засмеялись. Набоб обошел столик и уселся.
Скрестив на груди изящные длинные руки, тромбонист подался вперед, задумчиво покачал своей остроконечной головой:
– Вы сегодня ради звезд приехали?
– Спрашиваешь! – откликнулась Аделина.
– Расскажи-ка мне новости, – попросил Декс.
– Да так, знаешь ли, все по-прежнему. Киллхеффер ждет не дождется, когда ты вернешься.
Официантка принесла две порции «Сладкого джина». Коктейль состоял из жидкого розового мороженого и фирменного джина «Ледяного сада» – зубодробительного самопального напитка. Если взглянуть на просвет, видны крохотные воздушные пузыри, облепившие сочные красные вишни на дне бокала. Декс сунул девушке пятерку. Она улыбнулась и упорхнула.
– Киллхеффера к чертям собачьим, – Декс чокнулся с Аделиной.
– Приходит почти каждый вечер. Сидит в уголочке, щелкает костяшками счетов, записывает цифры в книгу, – сказал Набоб.
– У Киллхеффера шарики за ролики заехали, – вставила Аделина.
– Странный субъект, – подтвердил Набоб. – Однажды, когда в ресторане было затишье, – а когда вас нет, мои драгоценные, тут почти всегда затишье, – он угостил меня рюмкой и растолковал, что все на свете состоит из чисел. Сказал: когда падают звезды, это значит, что все делится само на себя. А потом выдул кольцо дыма – он, как всегда, курил сигару. И говорит: «Вот так оно делится», – и показывает на дырку в колечке.
– Ты понял, что он хотел сказать? – спросила Аделина.
Набоб со смехом помотал головой:
– Джим-Джим – и тот умнее говорит.
– Если сегодня я увижу здесь его глупую ухмылку, все – начищу рожу, как пить дать, – сказал Декс.
Аделина улыбнулась, затянувшись сигаретой:
– Так забавляются мальчики. Я-то думала, ты пришел потанцевать и выпить.
– И не ошиблась, детка, не ошиблась, – сказал Декс. Допил коктейль, ухватил зубами черенок вишни. Отнял от губ бокал, демонстрируя, что вишня свешивается изо рта. Аделина перегнулась через стол, обняла Декса одной рукой за плечи, впилась губами в вишню. Медленно размяла языком, пока соприкосновение губ не превратилось в долгий поцелуй.
– Вы просто артистка, мисс Аделина, – сказал Набоб.
Декс заказал всем еще по порции «Сладкого джина». Они немного поговорили о старых добрых временах; туманные воспоминания о солнце в зените и голубых небесах.
– Перерыв окончен, – сказал Набоб, торопливо допивая коктейль. – Ведите себя хорошо.
– Сыграй «Имя и телефон»! – крикнула Аделина ему вслед. Набоб разбежался, подпрыгнул, сделал кульбит и приземлился на колени перед микрофонной стойкой. Неторопливо поднялся, как поднимается по оконной решетке лиана.
Декс с Аделиной зааплодировали. Остальные посетители, увидев, что артист вернулся, устроили овацию. Набоб – худой, грациозный – немножко потанцевал сам с собой и схватил микрофон. «Недотепы» заняли свои места, вскинули инструменты.
– Мондриан, голубчик. Прикрути вентиль – свет слишком яркий, – попросил Набоб, и его голос раскатился эхом в саду и донесся до пустыни.
Через секунду огоньки свечей в центре каждого столика потускнели примерно вдвое.
– О-о-о… – выдохнул Набоб. Толпа зааплодировала.
– Еще чуточку! – крикнул Набоб метрдотелю.
Мондриан повиновался. Над тусклой янтарной мглой «Сада» разнеслись свист и шиканье. Баритон-саксофон взял первую ноту – низкую, очень низкую, она катилась по полу, точно перекати-поле, занесенное ветром из пустыни. Вступили струнные, потом флейта-пикколо вывела замысловатую трель, хромированный тромбон Набоба издал три ноты – словно спустился по трем ступеням. Набоб отвел от губ мундштук, защелкал пальцами в ритме музыки и запел:
Листаю книгу, ищу твое имя и телефон,
Листаю книгу, ищу твое имя и телефон,
И сердце мое пылает со всех сторон.
Боль и надежда – мучительные тиски,
Боль и надежда – мучительные тиски.
Когда твои ноги надавят мне на виски…
Когда Набоб приступил ко второму куплету, Декс встал и протянул руку Аделине. Повел ее сквозь сумрак к людскому морю на танцполе. Декс и Аделина вцепились друг в дружку, словно утопающие, их ноги сплелись, губы слились. Так они медленно кружились впотьмах, дрейфуя под музыку по непреодолимому течению, возникавшему в толчее.
Но вот песня закончилась.
– Пойду напудрю нос, – сказала Аделина.
Свет снова разгорелся. Они отправились к огромному зданию, где размещались игорные залы и салоны разнообразных услад «Ледяного сада». Трехэтажное, в стиле венецианского палаццо, здание-монстр, построенное из мрака. В глазах монстра отражался лунный свет. У входа, под портиком, Декс дал Аделине двадцать долларов и сказал:
– Встретимся за нашим столиком.
– Знаю, – тихонько вымолвила она и поцеловала его в щеку.
– Как ты, нормально?
– Все по-старому, – вздохнула она.
Ему следовало бы рассмеяться, но он лишь тихо улыбнулся. Они разошлись. Огибая танцпол, Декс перехватил взгляд Набоба, а тот, не прекращая петь, скосил глаза, указал подбородком на столик. Киллхеффер, легок на помине. Одет в смокинг, улыбается своей «тысячезубой», как сам ее называет, улыбкой, курит сигару «Wrath Majestic»[57] и пялится в небо.
Добравшись до своего столика, Декс сел напротив Киллхеффера. Тот, все еще глядя вверх, сказал:
– «Сладкий джин». Я взял на себя смелость.
И верно, три полных бокала. Декс взял один.
– Сегодня звезды изнывают от любопытства, – сказал Киллхеффер, отвлекшись от небес.
– А я вот не изнываю, прости, – сказал Декс. – Ну, профессор, что заготовлено на сей раз? Русская рулетка? Снимите колоду трижды и возьмите последнюю карту? Метатель ножей с завязанными глазами?
– Ты смакуешь воспоминания о моих просчетах, – сказал Киллхеффер. – Но капля камень точит. Только повторяя попытки, можно взять верх над временем.
– Все тот же бред сивой кобылы. С меня хватит.
– Не спеши, выслушай. Имею тебе кое-что сказать – я нашел способ. Я его вычислил. Насколько сильно ты мечтаешь отсюда вырваться, а?
– Вырваться? – переспросил Декс. – Я даже не знаю, врывался ли я сюда. Ну-ка, попробуй еще раз доказать мне, что ты – не сатана.
– Я скромный профессор судеб и обстоятельств. Ученый с непомерно развитым воображением.
– Тогда зачем тебе эта полоумная улыбка? Все твои фортели? Твоя сигара пахнет не табаком, а океаном, если память меня не обманывает.
– Я всегда был душой компании и ценил хорошие сигары. А улыбка в тысячу зубов – салонный фокус с умножением.
– Прах тебя побери… Как же я от всего этого устал, – пробурчал Декс.
Киллхеффер достал из кармана шприц для подкожных вливаний. Выложил на стол:
– Вот решение проблемы.
Огромный стеклянный шприц, наполненный жидкостью нефритового оттенка.
Декс присмотрелся, встряхнул головой. На его глаза навернулись слезы.