ы, думала я не без удовольствия, хотя бы фотография не получилась; Артур отвернул голову, когда щелкнул аппарат, так что вы с трудом угадаете, что это он. И тогда-то я заметила нечто странное. Я снова вернулась к предыдущим снимкам и обнаружила, что ни на одном не видно его лица. Создавалось впечатление, что он по какой-то причине не хочет, чтобы его фотографировали. И тогда-то я подумала: «Этому типу есть что скрывать».
Я заботилась о благополучии Ивонн, само собой. Вы ни за что не догадаетесь по манере одеваться или обстановке ее дома, но у Ивонн водятся деньжата. Никто из нас, разумеется, этого не ожидал – библиотекари едва наскребают на книги и взносы за образовательные телеканалы. Но был один человек, который ежедневно ходил в библиотеку, где она работала. Старичок, который являлся каждое утро почитать газету. И подозреваю, ему нравилась Ивонн. Из этого, конечно, ничего не вышло – типичная для Ивонн история, ну или, по крайней мере, так все считали до появления Артура, – но, подозреваю, они стали болтать друг с другом, и она ради него пренебрегала кое-какими правилами и позволяла ему выпивать свой кофе за чтением газеты, лишь бы это не очень бросалось в глаза. Она рассказывала мне об этом старичке, о том, как он обводил статьи, которые могли ее заинтересовать, и как спустя какое-то время стал приносить кофе и для нее. И я говорила: «У тебя жизнь как у кинозвезды, Ивонн. Дух захватывает». Но в один прекрасный день старик умер во сне и оставил Ивонн почти пять миллионов долларов. Возможно, вы сочтете, что с такими деньгами он мог позволить себе подписку, – но тем не менее. Конечно, это было полной неожиданностью, и про Ивонн писали во всех газетах. Она говорила репортерам: «О, это не изменит мою жизнь», – в точности как те типы, что выигрывают в лотерею и на следующий же день покупают себе вертолет, но в ее случае это была чистая правда. Она не ушла из библиотеки и по-прежнему стрижет волосы в дешевой парикмахерской, как какая-нибудь никчемная нищенка. Жалкое зрелище.
В общем, когда я увидела, что Артур все время прячет лицо на этих снимках, я поначалу решила, что он просто не хочет, чтобы его видели рядом с Ивонн с ее копеечной стрижкой. Но заметив, что та же история повторяется и на предыдущих фотографиях, времен, когда мы-еще-не-растоптали-Арлетт-и-ее-большое-доброе-сердце, я сообразила, что к чему. Дело не в том, что он не хотел, чтобы его видели рядом с Ивонн; он просто не хотел, чтобы его видели, и точка.
Когда мы вернулись – никогда еще не была я так счастлива ступить наконец на твердую землю, – я решила, что непременно разузнаю, что там за история. Все оказалось проще, чем вы думаете. Я посмотрела телешоу «Объявлены в розыск» и обнаружила, что у них есть сайт в Интернете. Включила компьютер, подаренный мне Ивонн на прошлый день рождения, и принялась искать. Представьте себе, часа не понадобилось, чтобы найти Артура. Настоящее-то его имя, как выяснилось, не Артур. Это Мартин Эдвард Яффе, и он разыскивается в связи с исчезновением женщины, на которой женился в Денвере. Состоятельная особа, бурные ухаживания – старо как мир, даже скучно. Нет, серьезно, ну как можно быть такой наивной?! Я запросила из Денвера газетную статью с его фотографией и стала ждать удобного случая, чтобы продемонстрировать ее Ивонн.
Повесив трубку после разговора с Ивонн, я устраиваюсь поудобнее на подушках, гадая, быть ли этому сегодня. Ей нужно больше часа, чтобы добраться до меня, что говорит не в ее пользу, – честно говоря, она живет в пяти минутах отсюда – и сначала я решаю, пожалуй, вообще ничего ей не говорить. Да пусть ее – сама себе роет могилу. Но как доходит до дела, мне вечно недостает твердости, а тут ведь речь о моей единственной сестре. И все же не так-то легко взять и выложить такие вещи; отменять свадьбу в последний момент – да это убьет ее, бедняжку. Я много лет не видела ее счастливее, и кто я такая, чтобы лишать ее всего этого? Так что пока она внизу разогревает для меня бульон, я достаю из шкафа коробку с елочными игрушками. В ней, завернутые в старые газеты, лежат эти дурацкие побрякушки, которыми она явно очень дорожит. И с чего я держала их у себя столько времени?! Я вынимаю одну из игрушек и разворачиваю; это маленький белый ангел с отколотым крылом. Я кладу ангела на статью из денверской газеты, плотно заворачиваю и кладу на самое дно коробки. Я слышу, как Ивонн поднимается по лестнице, быстро закрываю коробку и украдываюсь обратно в постель.
Ивонн входит, держа поднос с бульоном и крекерами. Я уже вижу, что она принесла соленые вместо «Криспс», и почти готова отменить всю операцию. Пусть она все узнает про Артура без посторонней помощи. Но я делаю глубокий вдох и напоминаю себе о том, что все-таки она моя сестра. Да и в любом случае она уже заметила коробку на полу посреди комнаты.
Она ставит поднос и указывает на коробку. «Что это?» – спрашивает, хотя там все написано, и она видела ее уже раз сто. Нет, правда, она кого угодно вывведет из себя. Артур и не подозревает, во что вляпался.
Но я улыбаюсь и стараюсь сделать голос столь же приторным, как глазурь на этом пошлом свадебном торте, который она, разумеется, заказала на субботу.
– Это свадебный подарок, – говорю. – Я знаю, что тебе всегда хотелось их получить.
У нее на лице появляется выражение, которое я всегда ненавидела, эта робкая, пугливая радость, как у собаки, которая ест мясо с руки, зная, что ее могут ударить.
– Арлетт, это правда?! – восклицает она. Голос – будто вот-вот расплачется, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы ее не ущипнуть.
– Ну, полагаю, теперь мой черед приходить к вам в гости на Рождество. Так что все логично.
– О, Арлетт! – Она плачет и пылко заключает меня в объятия, чуть не опрокинув мой бульон. – Ты поэтому заставила меня прийти сегодня, да? О лучшей сестре и мечтать нельзя!
– Ты всегда видела меня насквозь, – говорю я, надкусывая крекер.
Я наблюдаю, как она берет коробку и несет ее вниз, к машине, бормоча всякую чепуху. Я думаю о фотографии Артура, спрятанной на дне, о его лживом лице, обернутом вокруг сломанного ангела. Все раскроется на Рождество, если зрение ее не подведет. Но если что-то произойдет раньше, меня трудно будет в чем-либо упрекнуть. Я сделала все, что могла.
И если, не дай бог, что-то случится раньше, я готова взять ситуацию в свои руки. Не сомневаюсь, что с некоторой помощью из Артура выйдет именно такой муж, какого я заслуживаю.
Кэт ХовардМоя жизнь в литературе[73]
Он опять поместил меня в рассказ.
Я ему сказала: «Больше так не делай!» – мы ведь расстались. Кстати, из-за этого и расстались, хотя были и другие причины. Поймите меня правильно: быть музой писателя не так уж плохо, но если становишься музой в самом буквальном смысле…
Когда это случилось в первый раз, я была польщена. Тем более что реальная жизнь меня не баловала, понимаете? Глупо было бы по ней скучать. И вдруг какая-то сила перебросила меня в другую жизнь – в мир, сочиненный специально для меня, в мир, где я была для него светом в окошке, недостижимой мечтой. Здорово, правда?
В реальность я вернулась, когда он закончил рассказ. Я немедленно затащила его в постель и оттрахала до изнеможения. Между прочим, до этого момента между нами ничего не было. И он сказал: «Это был лучший секс в моей жизни!»
Я спросила, проваливался ли кто-нибудь в другие его рассказы раньше.
– Да вроде нет, насколько мне известно. Естественно, я списываю персонажей со своих знакомых, бывает.
Понемножку отщипываю от их жизни и биографии. У кого-то жест, у кого-то – любимое словечко, или необычный оттенок глаз, или походку. Все мы, писатели, подворовываем по мелочам.
– Но ко мне ты применил какой-то новый метод? Как тебе это удалось?
– Наверное, разгадка в том, что я в тебя влюбился. Только о тебе и думал. И когда описывал Мару, ты не выходила у меня из головы. Ни на секунду.
Я провалилась в рассказ не с самого начала и понятия не имела, что происходило в той его части, где не было Мары. Готовый рассказ вызвал у меня странные чувства – то дежавю, то глубокое изумление.
Потом, вдохновившись моей сексуальностью в реальном мире (хочется верить, что именно поэтому), он поместил меня в эротическую новеллу. Правда, его героиня Эли была намного более гибкой, чем я, – и в физическом смысле, и в плане сексуальной ориентации.
Новелла мне страшно понравилась, но как-то ночью я попробовала проделать в постели то, что Эли находила занятным, а он, увы, счел непристойным извращением. Отныне если он и вписывал меня в сцены секса, то исключительно орального.
Ох уж эти мужчины! Даже талантливые писатели подвержены шаблонным предрассудкам!
А точнее, талантливые писатели подвержены шаблонным предрассудкам еще больше, чем все остальные.
Когда он в следующий раз поместил меня в свою книгу, я потеряла работу. Понимаете, он вздумал написать роман, и когда описывал Нору, я буквально пропадала из моей собственной жизни, едва он брался за перо. Исчезала на несколько дней подряд, а если дело у него спорилось, даже на несколько недель.
Он говорил, что не знает, что со мной происходит в эти промежутки. Заглядывал ко мне домой – проверить, все ли в порядке, полить цветы. Если не забывал, конечно. Если не погружался в работу так глубоко, что переставал замечать что-либо вокруг.
В эти периоды я не выхожу у него из головы, уверял он. Мол, все его мысли – обо мне. Можно подумать, это меня утешало.
Процесс ускорился. Едва он приступал к работе, я проваливалась в рассказ и застревала там, пока он не ставил точку.
Чем больше времени я проводила в его произведениях, тем реже бывала в реальном мире. Стала забывать, каково жить взаправду, каково быть человеком из плоти и крови. Забывать, какая я на самом деле.
Когда он трудился плодотворно, меня окутывало уютное теплое ощущение: кто-то знает, что со мной происходит, кто-то все за меня решает, а если я иду по проволоке, подстилает мне соломки. Окружающий мир был словно соткан из тюля: все размытое, ажурное, в розовой дымке.