Впрочем, в зале, похоже, никто его не слушал – все не отрываясь смотрели на прокурора, и ему казалось, он знает, о чем они думают: о том, что это была самая блистательная и убедительная речь, которую он когда-либо произносил.
Вердикт присяжных он тоже пропустил, зацепил только самый конец.
Гленн Холлоу был довольно скромным человеком.
Но он не мог не понимать, что сегодня, в этом зале, сделал в своей карьере значительный рывок.
И был несказанно удивлен, если не сказать больше, когда славные мужчины и женщины, сидевшие на скамье присяжных, вынесли вердикт, признающий Мартина Коубела невиновным в совершении преступления. Причем обсуждение приговора было одним из самих коротких в истории Уэтербери…
Я как мог старался избегать общей гостиной.
Главным образом потому, что там было полно сумасшедших.
У них текли слюни, они были накачаны галаперидолом, галлюцинировали и бредили. От них дурно пахло, они ели, как свиньи, кричали и носили футбольные шлемы – это чтобы головы были целее. Будто их головам что-нибудь еще может помочь…
Во время процесса я волновался, что переигрываю, изображая шизика. Но волновался зря – я и на километр не приблизился к реальности.
Государственная психиатрическая клиника Баттлера не имеет в своем названии пояснения: «для безумных преступников» – просто потому, что это не нужно.
Каждый, кто сюда попадает, очень скоро понимает, что так оно и есть.
Общая гостиная – место, которого стоило всеми силами избегать.
Но я все же приходил сюда, потому что здесь была небольшая библиотека, и именно здесь я провел большую часть времени из тех двух месяцев, что прошли с тех пор, как меня сюда поместили.
Я сидел на стуле у окна.
Обычно мы соперничаем за этот стул с одним из пациентов, Джеком. Он здесь потому, что заподозрил жену в продаже его секретов Советской армии: это могло бы показаться забавным, если не знать, что прежде чем убить и расчленить жену, он мучил и пытал ее в течение шести часов – в наказание за предательство.
Джек был любопытным экземпляром. По-своему умным и очень сведущим в том, что касалось Гражданской войны.
Но он никогда не соблюдал правила игры: кто первый вошел – тот и сидит на стуле у окна.
Я надеялся, что сегодня мне удастся посидеть спокойно и почитать.
Но кое-что нарушило мои планы.
Открыв утреннюю газету, я увидел имя обвинителя по моему делу, Гленна Холлоу – помнится, я еще шутил с моим адвокатом, Эдом Такером, что его имя напоминает название агентства недвижимости, а Такер тревожился, что я буду выглядеть недостаточно сумасшедшим во время процесса – и зря, потому что я выглядел вполне убедительно.
Статья была о выборах генерального прокурора.
Холлоу их проиграл.
Я читал дальше и узнавал все новые подробности жизни прокурора: после того как он проиграл мое дело, он был вынужден уйти с должности обвинителя и ни одна юридическая фирма не берет его на работу. В сущности, его карьере конец.
Причина не в том, что он проиграл процесс. Причина в том, что он допустил возможность существования духов, которые якобы вселяются в людей. Ему очень повредило то, что он объявил «неме» реальными и существующими на самом деле. А его эксперт, как выяснилось, был с большим приветом (хотя лично я до сих пор считаю профессора Федера гением в своем роде – в конце концов, у да Винчи тоже на одну гениальную мысль приходится сто дурацких).
Между нами, стратегия Холлоу была блестящей, она доставила мне несколько весьма неприятных минут. И Такеру тоже. И я был удивлен, что жюри присяжных не отреагировало должным образом на его заключительную речь и не отправило меня в камеру смертников.
По мере того как я читал газету, беспокойство во мне нарастало. Мне было жаль этого человека, я никогда не испытывал к нему личной неприязни. Но истинная, жуткая суть того, что произошло, открылась мне не сразу.
Итак, перед этим делом Холлоу был без пяти минут генеральным прокурором штата. У него была лучшая статистика среди всех прокуроров Северной Каролины – он выиграл больше всех дел, особенно связанных с тяжкими преступлениями, такими, как домашнее насилие и убийства. Это ему удалось выиграть дело об агрессивном поведении на дороге год назад с формулировкой «предумышленное убийство» и создать прецедент, на который теперь ориентируются другие обвинители.
Читая, я почувствовал, что чуть не теряю сознание. Боже мой… Боже мой… Я буквально не мог дышать от ужаса.
Теперь все встало на свои места.
С самого начала, с той самой минуты, как Аннабель Янг села за соседний столик, я был частью их плана. «Неме»… Они знали, прекрасно знали, что я попытаюсь стать ее врачом. И знали: я пойму, не могу не понять, что ее «неме» столь силен, что остается единственный способ – убить (разумеется, я делал это и раньше: быть профессионалом – значит уметь найти правильный подход к каждому пациенту).
Этот «неме» намеренно выбрал себе хозяина в городе, где работал обвинителем человек, представляющий для них самую большую угрозу. Человек, который выигрывал процесс за процессом, связанный с импульсивным насилием – в том числе самые громкие процессы, гремевшие на всю страну: убийства, насилия, грабежи…
Ну что же, вот и ответ на вопрос, на который никто не мог ответить раньше: да, «неме» общаются между собой.
Очевидно, они выработали стратегию и составили заговор. Чтобы подставить Гленна Холлоу, нужно было вынудить меня симулировать сумасшествие и таким образом избавиться от меня на несколько лет, которые я проведу в клинике для душевнобольных. Одним выстрелом двух зайцев: и Холлоу, и я – я, который ни перед чем не остановится в борьбе с ними, который говорит и пишет о них, который готов на убийство, если это нужно, чтобы спасти от них людей.
Значит, Гленн Холоу был для них угрозой – и его надо было устранить. И они его устранили.
Но не меня. Не меня. Я от них убежал.
Я закрыл глаза и шептал: «Не меня. Не меня».
На газету, что лежала у меня на коленях, упала чья-то тень.
Передо мной, глядя на меня в упор, стоял мой конкурент в борьбе за стул у окна – Джек.
– Прости, но я сегодня пришел первый, – начал было я, все еще погруженный в свои мысли. – Завтра…
Но тут мой голос прервался – я взглянул ему в лицо.
Глаза… Глаза!!!
Нет!
Я начал подниматься, крича, зовя охрану, но прежде чем успел встать, Джек повалил меня и уселся сверху:
– Мой стул! Ты взял мой стул! Ты взял его! Ты взял его!
Острый как бритва конец ложки, которую он держал в руке, снова и снова погружался в мою грудь, и мне стало казаться, что этот псих шепчет совсем другие слова. Зрение ускользало от меня, а слух слабел, и может, поэтому мне чудилось, будто с его сухих губ слетает:
– И тебя. И тебя. И тебя…
Тим ПауэрсПараллельные линии[84]
Будь все по-старому, сегодня у них был бы день рождения. «Ну, у меня-то все равно день рождения… наверное, – думала Кэролин, – вот только само понятие день рождения теперь словно исчезло. Ушло вместе с Би Ви… Как же так – семьдесят три исполняется мне одной? Не нам обеим?» – спрашивала она себя.
Уже пять минут – с тех пор как проснулась на своем новом спальном месте, на кушетке в гостиной – у Кэролин дергается правая рука. Чашку с кофе она взяла левой. Кофе как кофе, даже не очень холодный. Вот только совершенно безвкусный. Ярко озаренная солнцем комната со всей ее меблировкой – журнальный столик, устаревший телевизор с длинноухой комнатной антенной, кресло-качалка у белого кирпичного камина – казалась музейной диорамой. Будто все вещи приклеили к полу раз и навсегда, ничего уже не передвинуть.
Так, а ведь она еще не уладила с надгробием. Девять недель хлопочешь, хлопочешь, а сколько еще не сделано? Это ж надо: дерут четыреста пятьдесят долларов за двухфутовую плиту плюс работа гравера, но никак не могут уяснить самое элементарное: у Беверли Вероники Эрлих и Кэролин Энн Эрлих одна и та же дата рождения, но под именем Кэролин рано указывать вторую дату – и неизвестно, когда это понадобится.
А вот Би Ви не оставила свою вторую дату на волю случая. Взяла и проглотила все запасы дарвосета и викодина в доме, когда мучения от раковой опухоли, если это действительно был рак, стали невыносимы. Страдать от постоянных болей, то затихающих, то обострявшихся, Би Ви начала, наверное, год назад: Кэролин припомнила, как у Би Ви порой вырывался вздох: «А-ах!», а лоб всегда блестел от испарины, и под конец появилась привычка облизывать изнутри верхнюю губу. За рулем Би Ви постоянно ерзала на сиденье, то нервно упиралась ногой в пол, то стискивала руль. Ей – собственно, им обеим – пришлось все чаще полагаться на Эмбер, соседскую девочку. Толстая неказистая Эмбер прибиралась в доме, ездила в магазин за продуктами и, похоже, была счастлива получать за работу пять долларов в час, хотя Би Ви не скупилась на придирки.
Но Эмбер не сумеет растолковать все насчет надгробия. Кэролин подалась вперед, помотала головой – какие у нее сейчас очки на носу: для чтения или бифокальные? Взяла записную книжку в коричневом пластиковом переплете. К книжке был примотан резинкой короткий серебристый карандашик. Она вытащила его из-под резинки…
Правая рука вскинулась, спихнув со стола чашку. Карандаш заплясал в пальцах, испещренных старческой «гречкой», стал водить грифелем по странице.
Кэролин испуганно, воровато покосилась в сторону кухни и лишь через секунду вспомнила, что Би Ви умерла; какое облегчение. Успокоившись, Кэролин взглянула на каракули, которые намалевала поверх старых адресов и телефонов.
Слова. Буквы неровные, но почерк более-менее разборчивый:
Помогимнепожалуйста
Строго говоря, это был почерк Би Ви.