.
Яся Артельман. Покажи голову, дура. Дай посмотрю.
Бьянка Шарет отталкивает Ясю Артельмана ногой.
Яся Артельман. Дура психическая. Да ну тебя на хуй, сиди тут одна, хоть подохни.
Отвязывает камень, спускает мешок с замолчавшей Шестой-бет. Та сидит в мешке, съежившись и закрыв глаза.
Яся Артельман (заглядывая в мешок). Насрала. Живая, значит. Пошли отсюда. Мужик твой там ждет тебя, небось. Если у вас вообще какие-то чувства есть. (Вешает мешок себе на плечо.)
Шестая-бет (из мешка). Кушать хочу.
Яся Артельман. Спросила бы, как у меня дела. У меня, может, в руке трещина. Улечу я завтра от вас в голубом вертолете, сами разбирайтесь, чья вы добыча.
Шестая-бет. Как улечу?
Яся Артельман. Как люди летают. Знаешь, как люди летают?
Шестая-бет. Пить тоже хочу.
Яся Артельман. Чем, блядь, я занимаюсь вообще, что вы мне сдались? Щас выпущу тебя, пусть эта дура тебя сожрет.
Шестая-бет. Пить хочу сильно.
Яся Артельман. До дома потерпишь. (Блеющим голосом, передразнивая): «Водички, брат! Водички!» Я тебе не брат, а сеген, между прочим. (Встряхивает булькающую фляжку, медленно бредет в сторону контактного зоопарка.)
46. Так вот оно что
Вино лилось рекой. Он дергался, уклоняясь от едко пахнущих струй, темно-красная жидкость заливала ему глаза, он захлебывался. Где-то внизу, под громоздящимися друг на друга осколками фундамента, были мать и сестры, и от всех, кроме самой младшей, исходило то молчание, та совершенная тишина, которую ни с чем нельзя спутать. Младшую он слышал дольше всех, и теперь каждый раз, когда запах вина ударял ему в ноздри, он на секунду чувствовал себя так, словно земля расходится под ним, и каменные глыбы со смертельным грохотом наползают друг на друга, и где-то там, внизу, пытаясь вырваться на поверхность, слабо и ритмично дергается маленькое тело. Он сам вырвался так: закручивал свое тело вбок, закручивал, пока не начинало казаться, что сейчас захрустят и сломаются кости, – и становился чуть-чуть, на самую капельку меньше в диаметре, у́же, и продвигался вперед, хватая ртом воздух среди сыплющейся стеклянной крошки и хлещущих винных струй, и снова скручивался, и снова продвигался, обдирая кожу, разинув крошечный рот с детскими иголочками зубов. Когда он добрался до поверхности земли, вырвался, отполз, выкашлялся, наблевал, оглянулся, здание ресторана было похоже на приоткрытую книгу корешком вниз. Он не смог доползти до кустов и лег умирать, но не умер, а оказался тут, и весь был обмазан и обклеен чем-то, и приходили люди, снимали эти наклейки, протирали его какой-то жидкостью, пахнущей, как вино, его мутило, раны жглись, было больно. Во всем собрании он был единственной змеей – кроме него, был еще старый пугливый уж, но уж не змея, так что он был единственной змеей. Его перевели из маленького лазарета, полного клеток, коробок, воя и сбивчивых слов, в большую светлую комнату в совершенно целом доме: собрание заняло этот дом, кажется, безо всякого разрешения, раньше здесь был муниципальный клуб пенсионеров, по вечерам танцевавших в холле дряблое танго, а днем занимавшихся в верхних комнатах нетвердой резьбой по дереву. Прибившиеся сюда подранки, двуногие и прочие, ели, спали аккуратными рядами в полипреновых мягких мешках, слушали неназойливые беседы о хороших новостях, господнем порядке, о ста сорока четырех тысячах и еще ста сорока четырех тысячах, снова ели, спали, по вечерам клеили мягкие кубики с картинками. Он тоже ел, спал, слушал – кубики ему нравились, один раз он даже задал какой-то вопрос. Несколько раз к нему приходила женщина с зализанными волосами, брала его в руки так, словно и он был простым ужом, он разрешал ей: руки у нее были теплые, сухие, кожа на них слегка шелушилась, в этом было что-то родное. Всем им дали имена, он теперь был Шуфи – тоже сухое имя, песочное. Он болел, у него крошились и выпадали зубы, она заглядывала ему в рот и пальцем осторожно чесала бледненькие кровящие десны, не боясь ядовитых зубов, – новая жизнь новой жизнью, а все-таки многие не могли себя пересилить и отпрыгивали от него или, наоборот, цепенели под его взглядом. Он сплевывал сгустки крови, по ночам его знобило, ветеринар несколько раз осматривал его, предварительно надев на три пальца разномастные наперстки и виновато поводя ими в воздухе – мол, не могу себя пересилить, слаб человек; он говорил, глядя Шуфи в пасть: «Ну, кому сейчас легко», – и пытался мазать его отвратительной вязкой дрянью. Шуфи не давался, страшно шипел, раздувая клобук, доктор в ужасе ронял его на пол, он прятался и выходил, только когда опять начинались кубики. Ему снились сжимающиеся камни, которые в последний момент начинали крошиться, набивая ему осколками рот. Днем все пошли слушать беседу, он не пошел, лежал, закрыв глаза, ему казалось, что он начинает издавать молчание, тишину. Пришла зализанная женщина и принесла с собой темную бутылку, из бутылки потянуло винным запахом, и он в одну секунду исчез, она звала его по имени, говорила: «Маленький, маленький», – даже принесла его любимый кубик, где сидели среди красивых деревьев кролик, лев и собака, положила посреди звериной комнаты. Он нашелся в том углу, где были шатким штабелем составлены разномастные переноски для животных. Она набрала в рот немножко вина, раздула щеки, стала перекатывать вино туда-сюда, прополоскала рот как следует, проглотила. Он понял, но все равно сопротивлялся, не хотел приближаться к блюдцу, вырывался; тогда она снова наполнила рот вином и осторожно, по чуть-чуть, перелила губами ему в рот. Десны сразу начало жечь, но он понял, подержал вино во рту, она сказала: «Плюй», – но он проглотил. Зализанная женщина посмотрела на него внимательно, а затем улыбнулась и снова набрала вина в рот, и они все повторили еще раз и еще раз, он глотал и глотал, а потом стал кричать. Все уже вернулись, но заходить никто не хотел, стояли звери около двери, он кричал, а зализанная женщина вдруг отпустила его и сухо сказала: «Ну все, накричался», – и он понял, что и вправду накричался. Потом было утро, раннее утро четырнадцатого числа весеннего месяца ниссана, все стояли в большом зале, и мимо него пронесли чашу, пахнущую вином; важные люди пили из нее, а им объяснили, что вино – это не просто вино, а Божья кровь, кровь Христова, и он потрясенно подумал: «Так вот оно что».
47. «Галей Цаhа-а-ал» – коль а-зман![89]
РАСШИФРОВКА АУДИОЗАПИСИ РАДИОЭФИРА ПЕРЕДАЧИ «РЭФУА ШЛЕМА: МИЛА ЯФА ЛЕ-РИПУЙ РЭГШИ ВЭ-ФИЗИ»[90] ОТ 15 АПРЕЛЯ 2022 ГОДА; ИЗ ДОКУМЕНТОВ К ДЕЛУ № 07/90315736/30 «ГОСУДАРСТВО ИЗРАИЛЬ ПРОТИВ МИКО ДРОРА (ТЕУДАТ БАДШАБ 303811145)»; ФРАГМЕНТ 04
Заставка – женский голос, с придыханием, под музыку: «„Так победим“ с Е-е-е-е-ефраимом Каповски!»
Ефраим Каповски. Доброго и легкого дня всем, кто нас слышит, с вами «Галей Цаhал» – одна из двух радиостанций, ведущих вещание в нашей стране в эти непростые дни. Спасибо Каринэ Агаян, только что бывшей у нас в студии со сводкой новостей, и сил нам всем. Попробуем отдохнуть в прямом эфире – с нами в нашей полевой студии собравшиеся поддержать нас жители Тель-Авива, спасибо им всем за проделанный нелегкий путь!
АПЛОДИСМЕНТЫ
Ефраим Каповски. Кроме того, сегодня в студии один из наших – и, надеюсь, ваших самых любимых гостей. Он умный, он веселый, и он все знает лучше всех – Мико-о-о-о Дрор!
Мико Дрор. Саба́ба[91].
АПЛОДИСМЕНТЫ
Заставка – женский голос, с придыханием, под музыку: «„Так победим“ с Е-е-е-е-ефраимом Каповски!»
Ефраим Каповски. Мико, ма нишма́[92]?
Мико Дрор. Саба́ба.
СМЕХ В СТУДИИ
Ефраим Каповски. Вот есть среди нас тот, у кого всегда ответ «саба́ба», это так приятно слышать. Мико, мы в прямом эфире, и скоро наши слушатели в студии смогут задать свои вопросы, но первый вопрос задам я: теперь, когда ты знаменитость, многие приходят на зады нашей радиостудии, чтобы с тобой поговорить.
Мико Дрор. Правда.
Ефраим Каповски. Что тебя спрашивают чаще всего?
Мико Дрор. Просто смотрят.
Ефраим Каповски. Просто смотрят, ничего не говорят?
Мико Дрор. Ругаются.
СМЕХ В СТУДИИ
Ефраим Каповски. Мы напомним нашим слушателям: Мико Дрор долгое время жил позади нашей студии, около… как бы это сформулировать?..
Мико Дрор. Мусорников.
СМЕХ В СТУДИИ
Ефраим Каповски. Мико, ты помнишь, как мы с тобой познакомились? Познакомились, разговорились?
Мико Дрор. Я ел.
Ефраим Каповски. Мико ел, что-то там оставалось на обертках, мы с друзьями угостили Мико печеньем, и тут выяснилось, что Мико – наш постоянный слушатель, Мико слушает нас через окно, там на заднем дворе через окно все слышно, и наш Мико сразу начал комментировать наши передачи, да, Мико? Очень нас впечатлил Мико, ты помнишь, Мико, про что ты нам тогда в первый раз рассказывал? А ну напомни-ка нашим слушателям.
Мико Дрор. Я говорил, Ефраим, что в такое сложное время, как это, мы должны быть одной семьей, что в такой час испытаний, какой нам выпал, нет ничего важнее семьи, ничего важнее твоих самых близких и родных, и я говорю: тот, кто встает между членами семьи, просто не имеет права, просто не понимает, что сегодня происходит в сердцах людей. Тем более – если человек сам перенес семейную трагедию, как он говорит. Я говорю: так. Не. Должно. Быть. Этот человек занимается исцелением, занимается медлагерями – я говорю: не может быть никакого исцеления, если оторвать человека от семьи, не может быть в обычное время и уж тем более не может быть в такое время, как сейчас.