руками повыше, садится, смотрит в законопаченное полипреном хлипкое окно. Встает солнце. На лугу роса. Легкий ветер гуляет по лугу. Рассвет красив. Небо светлеет. Вольнопитающиеся идут на луг. Зебра Лира смотрит на врача сквозь окно хозяйским спокойным взглядом. Слон Момо проходит огромной тяжелой тенью, смотрит на врача сквозь окно хозяйским спокойным взглядом. Козы идут, смотрят на врача сквозь окно хозяйским спокойным взглядом.
51. Тут буквально пара пролетов
Диван был хороший, вроде икеевского – в смысле простой формы, но покачественнее: ткань хорошая, дерево тоже хорошее. Он стоял ровно-ровно поверх хаотического нагромождения обломков и покачивался вправо-влево, только когда дул ветер. Хамдам Даури легко стащил диван с обломочной горы вниз, поцарапав дно, но это было неважно. Хамдам Даури мог попросить первого же прохожего о помощи, но прохожие сейчас случались нечасто, а если бы кто и появился – черт знает, как бы себя повел; почти все люди теперь делились на две категории: те, кто сразу впрягался в чужую проблему, и те, кто молча и быстро шел прочь. Хамдам Даури очень боялся напороться на вторую категорию, он вообще боялся людей, он бы долго, долго приходил в себя после такого отказа. Диван, видно, и правда был хороший: тяжелый; пока Хамдам Даури дотащил его до подъезда, у него сильно заболела спина там, слева внизу, где иногда вступало так, что он не мог дышать месяц или даже полтора; один раз во время такого приступа он поддался нытью своей тогдашней женщины Веред Сарман и пошел к китайскому шарлатану, который лечил ее от каких-то несуществующих болезней. Шарлатан тыкал в Хамдама Даури пальцем, а потом повернул ему ногу так, что от боли, усилившейся в сто раз, Хамдама Даури взвыл. Тогда китайский шарлатан принес откуда-то грабли размером с суповой половник и стал царапать ими спину Хамдама Даури, объясняя, что в спине у Хамдама Даури застряла энергия чи. Вежливый Хамдам Даури вытерпел этот абсурд до конца, в душе обзывая себя тряпкой и ненавидя Веред Сарман. Ночью ему пришлось ехать в приемный покой, так болела спина, и он назло не взял Веред Сарман с собой, хотя она уже начала надевать джинсы прямо поверх пижамных штанов. Когда врач увидел его расцарапанную спину, Хамдаму Даури пришлось честно сказать про Веред Сарман и про китайца, и он отчетливо услышал, как медсестра подавила смешок. Он сказал, что ему легче было согласиться, чем объясняться; как ни странно, врач его вроде бы понял. Тогда ему прописали стероиды, он принимал их неделю, спина прошла, но он прибавил четыре килограмма, и лицо стало отекшим, как у хомяка: на пятое утро он даже понял, что держит рот приоткрытым – так сильно отекли щеки. Веред сказала тогда, что китаец не помог ему только из-за его, Хамдама Даури, внутреннего сопротивления. Хамдам Даури прожил с ней еще четыре месяца: никаких претензий к Веред Сарман у него не было, просто она была дурочкой, а уйти от женщины в такой ситуации очень нелегко. У них была полутораспальная кровать, спать с Веред Сарман в одной небольшой кровати было прекрасно: Веред Сарман была теплой и пахла хорошо, какой-то искусственной клубникой, детским запахом дешевой жвачки. Через четыре месяца она ушла от него сама, сказала, что ей трудно жить с человеком, который ничего не хочет, – а он и правда ничего не хотел, хотел только, чтобы каждый новый день был таким же пустым, и мягким, и нестрашным, как предыдущий день, чтобы не разболелась опять спина, чтобы не нагрянул отец со своей любовницей (старше отца на двенадцать лет). Он ужасно удивился, когда захотел диван, хотя в квартире, которую он занял, одна комната очень хорошо сохранилась, и там была подростковая кровать, и даже чистое белье нашлось в ящике. Он дотащил диван до дома, он давно прочистил довольно широкую тропу между осколками плит и завалами каких-то штук, на которые старался не смотреть. Какая-то женщина с пустыми руками подошла и смотрела, как он тащит диван, смотрела некоторое время, ничего не говоря. Она была худющая и жилистая, со впалыми глазами, нижняя часть лица не видна – обмотана бинтами и, кажется, зафиксирована гипсом, как при переломе челюсти, наверное, она и разговаривать-то не могла. Хамдам Даури сразу узнал ее и даже подумал бросить диван, но знакомое презрение к себе – никогда не доводящему ничего до конца, всегда сдающемуся, всегда слабому – поднялось от живота к горлу, и он решил, что не будет обращать на женщину внимание, диван хороший, целый, и, в конце концов, Хамдам Даури не так уж часто чего-нибудь хотел – так вот: честно говоря, теперь он уже не хотел ничего, не хотел диван, хотел только вернуться в свою целую комнату, лечь на кровать, ничего не было сейчас прекраснее этой кровати. Изо всех сил вцепившись в боковину дивана Хамдам Даури, пятясь задом, поднялся на первую ступеньку и дернул диван на себя. Ножки дивана приподнялись и почти встали на первую ступеньку, не хватило пары миллиметров; Хамдам Даури дернул еще раз, и все получилось. Женщина посмотрела на Хамдама Даури с жалостью, подошла и дернула диван в другую сторону. Диван с грохотом соскочил со ступеньки. Глубоко вдохнув и стараясь мысленно заговорить боль в спине, Хамдам Даури опять дернул диван на себя. Ножки дивана встали на первую ступеньку. Хамдам Даури сделал еще шаг назад и вверх, и снова рванул на себя диван, и поднял еще на ступеньку. Женщина, вцепившись в боковину костлявыми мускулистыми руками, снова резко потянула диван на себя, но на этот раз Хамдам Даури был готов и, застонав от боли в спине, удержал диван на второй ступеньке. Тогда женщина, пожав плечами, присела, подцепила диван снизу и кивнула Хамдаму Даури. Хамдам Даури тоже присел, ухватился за какую-то деревяшку под сиденьем и потянул диван наверх, шаг за шагом. В спине вдруг как будто лопнул раскаленный шарик, мягкая боль раскатилась вдоль бока, и Хамдам Даури с упоением понял, что обошлось: что-то там, раскаленное и болевшее, чудом встало на место. Нести было буквально пару пролетов; Хамдам Даури задыхался и был мокрым, и даже футболка, которую он привез из последнего милуима, промокла насквозь; женщина тоже дышала тяжело, но она была внизу, ей было легче. В дверной проем диван вошел точь-в-точь, и Хамдам Даури отпустил наконец сиденье, и диван с грохотом встал на мраморный пол, а Хамдам Даури со стоном наслаждения разжал и сжал онемевшие пальцы. «Не ложись еще», – с трудом выговорила Смерть сквозь повязку, но Хамдам Даури лег на диван, и это было так прекрасно, что он ни на секунду ни о чем не пожалел.
52. Вопросы тут задаю я
Когда генерал-фельдмаршал главнокомандующий войсками Марик Ройнштейн не ходил, как болван, за Даной, за Даной, которая вечно была словно озарена бледным ореолом радужного сияния, перед которым бессильны все порошки мира, и не изображал паиньку, подавая нитки Илане Гарман-Гидеон, глядя на изнанку ее пялец да на ее толстые колени, он разглядывал Соню: в дверную щель непристойного номера, где она спала на круглой кровати, всегда с краю и всегда клубком, как мерзнущая дворняга, и волосы ее едва не задевали детский ночной горшок, который на ночь ставил перед кроватью Зеев Тамарчик – Соня теперь писалась во сне; в зазор между створками ведущей на пляж витражной двери; в вентиляционное окно ванной комнаты, когда Зеев Тамарчик мыл Соню в розовой сердцеобразной ванне. Для этого генерал-фельдмаршал разработал целую стратегию: он прокрадывался в незапертый Тамарчиков номер, бесшумно пересекал вязкий роскошный ковер, прячась за шумом воды, и потом на корточках сидел за розовым несусветным пуфом, ожидая удобного момента; момент наступал, генерал-фельдмаршал главнокомандующий войсками Марик Ройнштейн залезал на пуф, с пуфа на стол, со стола на этажерку с почерневшими цветами, с этажерки на шкаф; со шкафа все было видно, Зеев Тамарчик жалостливо бормотал над неподвижной падчерицей, целомудренно глядя в потолок, попадая мочалкой то по носу своей несчастной девочки, то по розовой стене; генерал-фельдмаршал главнокомандующий войсками Марик Ройнштейн видел половину спины, несколько позвонков, ломкую голень, удерживался от яростного желания шумно втянуть вечные свои сопли. Иногда Соня вдруг выскакивала из ванны и бросалась на стены, уворачиваясь от Тамарчика, крича на одной ноте; мыльная, выскальзывала у приемного отца из рук, и тот едва успевал спасать ее от зеркала, еще зеркала, стеклянных полок с фестончатыми краями, завернувшегося угла половичка. Прозрачная, как призрак, вечно плачущая и вечно бессловесная ундина вызывала у генерал-фельдмаршала главнокомандующего войсками Марика Ройнштейна восхитительное чувство: смесь сладостной брезгливости и сладостного превосходства, радость изгоя перед лицом того, кто дошел до полного и окончательного отщепенства. Однажды он попробовал во время своих наблюдений тереться животом о крышку шкафа (как терся по ночам о матрас, вызывая перед глазами ослепительный локоть Даны Гидеон, ее пляжное бедро и расцарапанное колено) – и не почувствовал ничего.
Сейчас он повернулся на каблуках, щелкнул ими, как учился щелкать чуть ли не по часу в день (Илана Гарман-Гидеон была в восторге от того, что ее сопливый и такой стеснительный подопечный запирается в номере, чтобы «заниматься физкультурой»).
– Расхлябались! – рявкнул он. – Подтянуться! Отдать честь!
Мелкая и жилистая коричневатая крыса, которую он третьего дня произвел в звание младшего лейтенанта вместе с четырьмя другими более или менее многообещающими товарками, вытянулась столбиком, неловко ударила себя двумя кулаками в грудь, а потом выбросила их перед собой, но, не удержавшись, упала на все четыре лапы. Двенадцать других крыс худо-бедно держали шеренгу.
– Вольно, – сказал он холодно. – Полторы минуты. Позорный результат.
Крысы смотрели в пол.
– Я ждал от вас лучшего, младший лейтенант, – холодно сказал он. – Идите и тренируйте своих солдат. Я имел на вас виды, я видел в вас будущего капитана.
– А потом? – вдруг спросила крыса.
Вместо того чтобы пресечь разговоры в строю, он растерялся.