воруких мудаков не увольнять, потому что у них мамы болеют или там что; всегда чувствуешь себя говном рядом с таким человеком, никогда не знаешь, как от него уйти. Завидев издалека Роми Зотто у полипреновых ворот, забранных в три ряда колючей проволоки, доктор Сильвио Белли закрывает глаза и говорит себе, что это закончится; просто надо перебраться на ту сторону, на другой конец этого дня; хочешь не хочешь, а ты там окажешься; семь, может быть, восемь часов – и верблюжья маслека́[99] потащит вас с урологом и двумя ортопедами обратно по бесконечному пустому Аялону, а там, в городе, военный мотоцикл с коляской, лавируя между тем, что прежде было домами, довезет тебя с раскалывающейся головой и растрясенным желудком до самого дома, до самого вечернего скандала («Но ведь это я, я должен сходить с ума от страха, что с тобой что-нибудь случится!» «Если ты не заткнешься, со мной что-нибудь случится прямо сейчас!..»). С девяноста процентами пациентов, которые приходят к доктору Сильвио Белли в лагере, он ничего не может сделать: травматик, травматик, травматик, истерик, невротик, травматик. Всем добрый доктор Сильвио Белли выписывает по четверти таблетки «зипрексы» в день; хороший доктор, экономный. Сам он ест по восемь таблеток «зипрексы» в день, их выписывает ему человек, с которым он живет; выписывает ежемесячно со скандалами, мольбами, клятвами сократить дозу со следующего месяца, тем более что в пункте выдачи медикаментов на этот рецепт каждый раз нехорошо косятся и намекают, что хорошо бы при такой дозировке поставить на рецепт утверждение старшего окружного врача. С тугим комом в животе идет доктор Сильвио Белли каждый месяц в пункт выдачи лекарств, с испариной на лбу высиживает несколько часов душной очереди под младенческий ор и старческий хрип, под ссоры из-за потерявшихся номерков, под вой сирены, после которой очередь сбивается в испуганное блеющее стадо, а сотрудники, забыв ключи в кассовых аппаратах, бросаются задраивать окна полипреном («Мы не эвакуировались из-за тебя! Из-за твоей наркомании и из-за тебя!» «Ты можешь эвакуироваться к чертовой матери в любую секунду, вон дверь!» «Это не дверь! Это сраная полипреновая занавеска! Я убьюсь на этой развороченной лестнице!..»; внизу, под этой развороченной лестницей, слушают семейный скандал тощие собаки, торгующие помадой, гашишем, грязными леденцами, предлагающие погадать по руке, выпрашивающие пол-карточки на корм для щеночков). Ни разу в такие моменты доктор Сильвио Белли не протиснулся бочком за прилавок, ни разу не протянул руку к шестой полке третьего шкафа справа; у него есть рецепт, у него есть рецепт, в конце концов, вот уже взяли его рецепт, вот уже сверили имя в подписи, вот уже открыли какой-то электронной приблудой бронированный ящик, вот уже несут коробочку, вот уже доктор Сильвио Белли кладет под язык две приторных, отдающих мелом желтых блямбочки; ему надо. Вот уже доктор Сильвио Белли кладет под язык две приторных, отдающих мелом желтых блямбочки; ему надо, потому что Роми Зотто записан к нему на прием первым, – острые вперед, наблюдающиеся за ними, потом все кому не лень, но доктор Сильвио Белли живенько приучил лагерных фельдшеров прямиком отправлять острых в медлагеря, так что первым идет Роми Зотто, Роми Зотто, у которого Все Хорошо. Роми Зотто, Роми Зотто, искушение мое: пациент с симптоматикой, которой хватило бы на пятерых, бросается обнимать тебя поперек пуза и говорит, что у него Все Хорошо; трудно не пошутить, что это последствие асона, а еще труднее не поддаться бешеному соблазну мееееееедленно снимать Роми Зотто с одной таблеточки за другой и смотреть, когда это желтозубое «хорошо» закончится. Все десять минут, отведенные регламентом, Роми Зотто заверяет доктора Сильвио Белли, что тот по-прежнему его Самый-Самый Лучший Друг, а Артур – просто друг; а то ж, не дай бог, доктор Сильвио Белли взревнует. Все десять минут, отведенные регламентом на Роми Зотто, доктор Сильвио Белли спит – то есть сидит с открытыми глазами и произносит что-то медицинское, но на самом деле спит, ему надо беречь силы, у него впереди травматик, травматик, травматик, истерик, невротик, травматик. Но крадучись, сквозь сон проникает в сознание доктора Белли этот самый Артур. Нет, нет, не надо Артура, не надо этого – тонкие светлые редкие волоски дыбом торчащей челки, выпяченная нижняя губа, глаза влажные, темные, узкие ноздри смотрят наружу, фиксационная амнезия, рассеянный взгляд, легонько трясущаяся голова, нет, нет, не хочу на это смотреть, нет, я еще не такой, я врач, я езжу в лагеря лечить людей, я еще сильный, у меня еще крепкие руки, я кручу в ничуть не дрожащих пальцах с бурыми пятнами стило от тяжеленного военного планшета, я не хочу записывать на прием Артура – но сквозь эту мерзость, сквозь это отвращение к карикатурному сходству, которое невозможно от себя скрыть, просачивается в сознание доктора Сильвио Белли брезгливое любопытство, настоящее врачебное любопытство; запишем и это в признаки несгибаемости, душевной молодости, докторской остроты ума: а приведи-ка ты ко мне, Роми Зотто, мой мальчик, своего друга Артура, а посмотрим-ка на него. Роми Зотто убегает, потряхивая пухлым женским задом, начинается прием; стоящий у входа в палатку, где располагается мирпаá[100], амбал с автоматом (плоская переносица, жесткий волос, растущий из родинки на лбу, ассирийские глаза – впрочем, есть ли смысл его запоминать?) отгоняет всех, кто без направления («Поймите, я сам бывший медбрат! При чем тут направление, у меня тремор прямо здесь и сейчас!» «У всех тремор, пустите, я по номеру!» «Вы фашисты!» – вот же поразительно, три минуты конфликта – и кто-нибудь немедленно фашист, вот она, транспоколенческая травма). Доктор Сильвио Белли стучит по коленке бывшего медбрата (ну а что, у человека реально тремор прямо здесь и сейчас, это поинтереснее, чем застарелые нистагмы и бесконечная, муторная, не снимающаяся даже регулярным рокасетом головная боль как результат острой депрессии, которая тут у каждого второго); за окном раздается сначала утробный ор, потом кошачий визг, потом вопли Роми Зотто с его слюнявым пришепетыванием. Что это было? Роми Зотто привел Артура, они стояли в очереди, как хорошие зайчики, ждали, когда их пустят к доктору, а тут коты. Коты обожают Артура, коты, твари такие, ебут Артуру мозг, Артур и до асона умом не блистал, не для этого селекционеры растили свой цветочек, а уж когда выставочный подиум под ним превратился в щепки, а кусок потолочной балки пришелся Артуру прямо в затылок, Артур и вовсе стал небольшого интеллекта – и слава богу, потому что иначе как бы он верил всей приторной бурде, которую добрый фантазер Роми Зотто день за днем льет ему в уши? Но вот коты – это проблема; Артур, всю жизнь гарцевавший по ярко освещенным площадкам с расчесанным хвостиком и гривою в стразиках, Артур, которому за каждую высокую оценку огромный, как Халк, хозяин давал специальную лошадиную бонбоньерочку, гордо пересказывает выдумки Роми Зотто всем и каждому, а коты – суки, коты специально приходят к Артуру, улучают момент, когда Роми Зотто нет рядом, – и начинааается. «О великий Артур, герой и спаситель, мы пришли слушать про твои подвиги, почти нас своим высочайшим вниманием!» Поразительно, да – откуда у них этот язык? Почему, скажем, хорошо знакомые нам кролики Яси Артельмана разговаривают, как слабоумные кролики, а эти чешут таким вот образом? Мы вернемся к этому вопросу, когда речь снова пойдет об Арике Довгане (заранее скажу: нет у автора никакого ответа, просто, как писала Татьяна Толстая, «такое им вышло последствие», но Арик Довгань по просьбе своего дружочка Чуки Ладино, главы тель-авивского генштаба [ну, какой сейчас генштаб? Главы тель-авивского чего-то] пытается что-то такое изучать, а кроме того, все животные ото дня ко дню говорят все лучше и лучше, но чтобы вот так чесать – это только коты и еноты); а пока поглядите, как бедный дурачок Артур, сам ненамного больше крупного кота, заводилы, гордо вскидывает благородную головушку и рассказывает, что буквально позавчера они с Роми Зотто гуляли по лужку для вольного выпаса (фиг туда пускают кого гулять, дебил), а там собирала цветы Мири Казовски (ах, Роми Зотто, Роми Зотто, вот ты и выдал себя), а из-под куста на нее выпрыгнула огромная змея и оплела ей шею и стала Мири душить, но тут Роми Зотто подскочил и схватил змею за хвост и сорвал у Мири с шеи, а Артур затоптал змею насмерть, а Роми Зотто отнес напуганную Мири на руках в лагерь, а Мири поцеловала его в щеку, только тссссс, об этом никому нельзя рассказывать. Коты в восторге, коты хотят подробностей. Большой ли букет успела собрать Мири? Какого цвета была змея? А главное – как же это она не оплела тоненькие ножки Артура, не повалила его на землю и не задушила? Нет, Артур, конечно, очень сильный, но что-то тут не сходится, нет-нет, они ни на секунду не думают, что Артур врет, они просто хотят представить себе эту героическую сцену во всей красе – так какого, значит, цвета была змея?.. Тут происходит то, что с бедным Артуром происходит каждый раз, когда он пытается думать о позавчерашнем, или позапозавчерашнем, или позапозапозавчерашнем дне – а иногда и просто о вчерашнем: выясняется, что в голове у него темно и как-то нехорошо, густо и вязко, и главное – сейчас-сейчас, сейчас он напряжется, немножко напряжется и все вспомнит, вот сейчас он немножко напряжется, вот сейчас… И начинается то, ради чего коты доебываются до бедного крошки Артура: он принимается переступать ножками на месте, и мотать головой, и пыхтеть, как еж, и ржать тоненьким голосочком, и все это так похоже на настоящую лошадь и так уморительно, что коты приходят в полный восторг: «Давай, Артур, ты сейчас вспомнишь, Артур, давай, давай!» Где же в этот момент Роми Зотто? Отлучился, Роми Зотто каждые пять минут бегает сказать своему другу доктору, что они с Артуром тут, стоят в очереди в мирпаа, пусть доктор не волнуется, они не уйдут! Тем временем у Артура в голове, в темной вязкой мути, как будто начинают проскакивать маленькие такие искры, ну сейчас же он вспомнит, ну вот сейчас – на губах у Артура показывается пена, очередь, успевшая обласкать крошечную лошадоньку и забыть о ней, наконец замечает неладное, а тут еще и коты как заладят: «Ой, Артур, что с тобой? Артур, тебе плохо, да? Тебе плохо? Хеврей