он достал голубой брусок и стал ковырять его ножом, зажатым в двух пальцах, и за два дня вырезал из мыла водяного с огромными, жуткими синими глазами, и отнес Сувару Марбури. Сувар Марбури повертел в руках водяного и вдруг стал лить на него воду из бутылки; Марван Гаранг пришел в ужас, но Сувар Марбури просто показал ему, как от воды водяной становится гладким, и они сделали водяного гладким, и Сувар Марбури промокнул его полотенцем и положил к себе в сумку. Потом, много месяцев спустя, когда почти никого не осталось в живых и белые люди с той стороны кричали на ломаном арабском: «Мы не хотим стрелять! Мы не хотим стрелять в детей! Мы не враги! Мы вам поможем!» – а они стреляли в этих людей, стреляли хорошо, точно, он увидел, как Сувар Марбури лежит в смешной позе, как будто бежит лежа и одновременно смотрит в небо, и немедленно понял, что Сувар Марбури убит, он пополз к его сумке, прижатой длинным и узким Суваровым телом к земле, и вытащил оттуда несколько обломков голубого мыла и еще кое-что – маленькую мягкую игрушку, черного кота. Кот пах мылом и еще чем-то – теплом, пылью, игрушкой, кот пах игрушкой, он лежал и лежал с этим котом, лежал и лежал, прижав кота к носу, и когда стрельба прекратилась, его так и нашли, единственного живого, привалившегося к Сувару Марбури, и так и сфотографировали – картинку эту он видел потом сто раз, наверное, и оставался «мальчиком с той картинки» еще много лет: мертвое тело полевого командира и привалившийся к нему ребенок с огромными глазами под сползающей на лоб каской: «калаш» на коленях, открытые ладони, на одной – голубые осколки мыла, на другой – плюшевый кот, «мальчик-солдат показывает сотрудникам гуманитарной помощи свои сокровища»; на самом деле они кричали ему: «Покажи ладони», – хотели убедиться, что он не прячет гранату. А сейчас где-то здесь, под кроватью, лежал кусок мыла, он мог в этом поклясться, украденный и спрятанный вот в этом, наверное, раскуроченном чемодане кусок мыла со склада; в караванке «Далет» мыло выдавали раз в две недели, не сэкономишь. Марван Гаранг лежал на полу под кроватью у беременной женщины Кати Маевой совершенно голый – это была ее идея, когда они стали стучаться в ее караван с криками: «Битахон! Битахон!» – она вдруг начала стаскивать с него красную футболку, и он быстро понял ее идею, и теперь его было совсем не видно. Кота они впустили раньше, он пришел через форточку, стал стучать лбом в стекло, а когда вошел, сказал: «Облава». Марван Гаранг успел спросить: «На ваших?» – кот ему был не враг, с котами у них был нейтралитет: у котов свои дела, у его ребят – свои; ему было смешно, что коты играют в политику, но он уважал чужую силу, а коты показывали силу, и этот, один из главных Карининых ребят, – в первую очередь, однажды им даже удалось провернуть вместе дельце, которое принесло Марвану Гарангу около пяти тысяч шекелей, если пересчитывать карточки и кубики прессованного пайкового гаша на деньги. Кот успел сказать: «На наших и на ваших», – и тут в дверь заколотил битахон, умная Катя Маева начала сдирать с него футболку, и теперь этот черный кот лежал под мышкой у Марвана Гаранга, и от него пахло плюшевой игрушкой; Марван Гаранг шепнул ему: «Глаза закрой, видно», – и кот послушно закрыл глаза, а Марван Гаранг подумал, что потом от кота будет пахнуть мылом и так могут вычислить Катину кражу – хотя нет, глупости. От Кати Маевой действительно всегда хорошо пахло, сейчас для этого надо было прилагать большие усилия, и Марван Гаранг это ценил; когда он впервые начал ухаживать за Катей, она уже была беременной, с животиком; он никогда на спрашивал, где ее муж, хотя муж где-то был, Марван Гаранг видел его один раз, а потом мужа, кажется, забрали в медлагерь. Катя Маева ни разу не заговорила о муже; Марван Гаранг ценил и это. Однажды кот услышал, как Марван Гаранг лежит с Катей Маевой на кровати и шутит, что надо бы сделать еще заход: может, если они постараются, детки все-таки родятся черненькие. «Марина и так называет меня „африканской подстилкой“, – лениво сказала Катя Маева, отводя двупалую черную руку от своей голой промежности. – Вот еще детей моих будут черными бандитами считать». Марван Гаранг уже собрался щелкнуть Катю Маеву по лбу, но кот вдруг запрыгнул к ним на кровать и спросил, потершись головой о набухший Катин сосок: «Почему африканской подстилкой?» Они засмеялись и объяснили ему, что люди часто делают это живот к животу, лежа, женщина снизу, мужчина сверху. Кот сказал, что это он много раз видел, он не про это, а про почему африканской? Марван Гаранг сказал, что он из Африки, но коту все равно было непонятно, и понятно было, что именно непонятно. «Ну потому что я белая, а он черный, это считается неправильно», – сказала Катя Маева, и еще сколько-то времени они пытались объяснить черному коту, в чем тут дело, и смеялись до колик, и Катя Маева сказала, что ей сейчас нельзя так напрягаться, а Марван Гаранг скинул кота на пол и сказал, что ему не нравится, когда кто-то говорящий трется об его голую женщину, а кот очень серьезно сказал: «Понимаю», – и они чуть не умерли со смеху. Примерно в два часа ночи кот выберется из-под кровати, оставив Марвана Гаранга лежать, и отправится на разведку, и вернется примерно через полчаса с очень плохими новостями: битахон забрал куда-то Нгоси Гвандою, Моси Зубери – правую руку Марвана Гаранга, Нуни Коэна, Зосима Хануку и еще как минимум троих из Марвановых ребят: взяли или нет Ави Бабака, кот не знал; времени узнавать у него не было, его собственные дела были плохи, отловили почти всех, а кто-то видел, как шла в окружении четырех битахонщиков Карина, повели ее в сторону «катакомб», и ничего хорошего это не обещает. Марван Гаранг сказал, что он в долгу у кота, что сейчас он уйдет из лагеря, но когда-нибудь отдаст долг и что кот может пойти с ним, если хочет, но кот сказал, что нет, сейчас его ребятам важно не сдаваться, сейчас важно показать этим свиньям, что никакой облавой их не остановить. Еще кот сказал, чтобы Марван Гаранг не беспокоился, он присмотрит за его женщиной.
89. Больше некому
Яся Артельман (гладя сидящего на ладони крупного шестидневного крольчонка, покрытого черным пухом; второй крольчонок, темно-коричневый, сосет Шестую-бет, закрыв полуслепые глазки). Ты крольчишка-дуришка, да? Ты крольчишка-дурииииишка. У кого лапки? У кого маленькие лапки? У кого сладкие маленькие лапки? Кто крольчака-дуряка? Ты крольчака-дуряка, ты крольчака-свиняка, да? Да, ты крольчака-свиняка! Ты крольчака-урчака-поросяка… Ты крольчака-котяка-говняка…
Крольчонок (оглядывая себя в изумлении). Я? Я?..
90. Я тебя не знаю
Он убедил Дану Гидеон пойти с ним, хотя Дана Гидеон хотела купаться, в последнее время она стала пробовать радужную морскую воду языком, когда взрослые не видели, и клялась, что радужная пленка по вкусу похожа на курицу, и уговаривала Марика Ройнштейна хотя бы лизнуть прибрежный камень там, где пленка, наслаиваясь день за днем, стала походить на невозможной красоты стоцветный студень. Она говорила, что не сегодня-завтра попробует есть эту пленку прямо пальцем, и он смотрел, как она, черпая воздух горстью, лижет этот кривоватый палец бледным языком, – и вдруг, обливаясь горячей волной желания, ощущал вспышку ненависти к ней, к ее бесстрашию и бездумию. Волна уходила, он оставался стоять с пересохшим горлом, не мог лизнуть этот омерзительный студень, не мог броситься в воду за ней и за ее безмозглой собакой, боялся ловить медуз палкой и кричать им: «Не ваш пляж! Не ваш пляж!» Бедра у нее были мягкие, под попой лежала крошечная складочка жира, ему хотелось положить в эту складочку палец, медленно провести им слева направо, вынуть и облизнуть, но вместо этого он шел на дальний конец пляжа, к Соне, и наматывал на кулак ее холодные белые волосы, а она молчала и даже голову не поднимала, чтобы песок не лез в нос. Но в этот раз ему удалось убедить Дану Гидеон пойти с ним – даже не убедить, нет: кажется, она так удивилась, когда он сам предложил что-то делать, а не молча кивнул в ответ на очередную ее придумку и не побрел за ней, потирая шершавый кадык, что выскочила первой на тропинку, ведущую к отелю, и побежала, как делала часто, спиной вперед, по шагам отца, или учительницы Гилы Ицхак, или хромого Нафтали угадывая, вправо или влево, уже пришли или еще нет. Их досмотрели на входе, как досматривали по приказу алюфа Цвики Гидеона всех, включая собаку Дору, и Дана Гидеон сказала ему: «Давай быстро», – и заговорщицки схватила его за руку, потому что учительница Гила Ицхак запрещала им ходить по гостинице в пляжной одежде, и побежала, спрашивая: «Сюда? Туда?» – и он понял, что опять она ведет его, и вырвал руку, и нарочито медленно пошел рядом с ней сам. У него не было ничего назначено, в этом-то и была вся задумка, он просто ходил и высматривал их, и высмотрел наконец в комнате старшей горничной, на которой теперь висела рукописная табличка «Пикуах-6»[158]. Двое совокуплялись, третий выкусывал блох из-под хвоста. Дана Гидеон тихо-тихо, на цыпочках, подкралась к этим двум, совокупляющимся, села на корточки и попыталась заглянуть самке под брюхо, а генерал-фельдмаршал главнокомандующий войсками Марик Ройнштейн гаркнул так, что Дана Гидеон от неожиданности упала на попу:
– Смиррр-но!
Самец, не вынимая, посмотрел на генерал-фельдмаршала главнокомандующего войсками Марика Ройнштейна и сказал:
– Я тебя не знаю.
Самка жадно запищала и заворочалась под ним, и на секунду генерал-фельдмаршалу главнокомандующему войсками Марику Ройнштейну показалось, что они сейчас так и продолжат дрыгаться, цокая по полу когтями и повизгивая. Его обдало горячей волной ужаса; Дана смотрела на него, ничего не понимая, и он крикнул снова:
– Смиррр-рно!
Самец слез с самки, но на задние лапы не встал; на секунду генерал-фельдмаршала главнокомандующего войсками Марика Ройнштейна посетила сладостная мысль, что это просто какие-то не те, какие-то незнакомые крысы, что может же в гостинице жить два племени крыс, и одно из них раньше никогда не выходило на свет, а теперь вот, к несчастью его, выползло на поверхность, но тут самец сказал: