Это по-прежнему так. В этом не поменялась, и Дез это знает. Об этом ему сказали рубцы на запястьях, но мне хотелось, чтобы он увидел решительность преодолеть все препятствия и бороться за нас и поверил в меня. Чтобы помог выбраться из этого туннеля, в котором закрылась. Вырваться из порочного круга.
Больше не захочу резать себя, если он вернется и будет снова любить меня, но не могу сказать ему об этом, потому что слова покажутся ему шантажом. И, быть может, они и есть шантаж.
– Проклятие! – выругался Дез, пытаясь отдалиться, но его глаза горят, пока он пробегает взглядом по моему дрожащему телу.
– Попроси меня остановиться, – умоляет он с ненавистью в голосе.
Так странно слышать, с какими усилиями пытается отказаться от меня. И так больно.
– Я не попрошу тебя об этом. Умоляю, Дез, дай мне возможность. Я люблю тебя.
Он делает вдох ртом и обхватывает руками мое лицо, крепко держа его ладонями.
– Не говори об этом. Они настолько сильно приучили тебя думать о любви как о слабости, которую ты неспособна испытать, Анаис. Ты даже не понимаешь этого.
– Что?
– Это так. Для тебя любовь не что иное, как цель. Тебе нужно быть любимой, чтобы наполнить до краев пустоты, которые вырыла внутри себя. У тебя нет нужды во мне. Тебе не нужен именно я. Тебе подойдет… любой.
Его слова ядовиты. Они обжигают кожу и сердце. Кажется абсурдным, что он произносит их почти с нежностью.
– Тебе бы подошел любой. Ты хочешь лепить партнера под себя, до тех пор, пока он будет безропотно это принимать. Тебе достаточно, чтобы партнер любил тебя и без лишних вопросов вознес на пьедестал, а сам износился бы под гнетом твоих проблем. Я не тот, кто тебе нужен, и знаешь почему? – Дез тяжело дышит в мои губы. – Потому что я сам полон черных дыр, но никогда не использовал любовь к тебе, чтобы заполнить их. Я нуждался в тебе словно в свежем воздухе и вознес тебя на проклятый пьедестал, но мне хотелось вылечить тебя. Давать и иметь, Анаис.
Дез стонет, почти касаясь моей шеи, и продолжает:
– Верить. Довериться, Анаис. Ты говоришь, что никому не будет достаточно тебя, однако если кто-то положит к твоим ногам весь чертов мир, то тебе этого будет мало. Ты не видишь, что самая такая же. Ты хочешь, чтобы все вращались вокруг твоих страхов и глупых параной.
Прохладный ветер поднимается в раздевалке. Он проникает через незакрытое окошко и хлещет по нашим переплетенным телам, однако слова Дезмонда превращаются в ледяную плиту, на которой пытаюсь удержаться.
– Ты очень худа. – Дез прикасается к ребрам. – Я могу почувствовать каждую кость, которая хочет вырваться наружу из твоего тела. Измученного и исполосованного тела…
Плач становится безудержным, и рыдания сотрясают грудь.
– Хватит, прошу тебя.
Он прав.
Та девушка, которую он описал, это я, и все еще не могу освободиться от нее.
На мгновение, сквозь слезы, вижу, как его взгляд становится участливым, а затем его руки прижимают меня к его груди, и это объятие знаменует, что я окончательно сломлена.
Разрушаюсь в объятиях парня, которого люблю и которому причинила боль.
– Прости меня, – рыдаю я. – О боже, Дез! Пожалуйста, прости меня!
Дезмонд молчит. Его сердце бьется сильно, и он закрывает изумительные глаза, не давая утонуть в них. Однако затем Дез открывает их и пристально смотрит в мои.
Задерживаю дыхание.
Сколько вины он видит, когда смотрит на меня?
И за что винит себя?
«– Объясни мне, что значит твоя татуировка?
– Она означает, что нужно научиться жить вместе с тем зверем, который сидит внутри нас».
Касаюсь его щеки, вспоминая, как он объяснил значение татуировки.
– Я научусь жить со внутренним зверем, Дез. Ты можешь подождать меня?
Его грудь останавливается, а с ней замирает и дыхание. Прошу у него невозможного и отдаю себе в этом отчет.
Дез медленно выдыхает и целует меня в голову.
– Иди домой, малышка. Уже поздно.
Малышка.
Сердце ликует от крошечной победы. Понимаю, что должна дать ему время.
Дез отстраняется. Позволяет привести себя в порядок и уйти, спокойно наблюдая за этим. В его глазах нет ярости, лишь дымка мучений.
Спиной вперед, чтобы иметь возможность смотреть на Деза, делаю несколько медленных шагов к выходу, затем отворачиваюсь и ускоряю ход, чувствуя, как Дезмонд следом отправляется за мной, как несколько недель назад, когда проводил из библиотеки в общежитие. В тот день мы поругались, но он все равно хотел убедиться, что вернусь домой живой и невредимой.
Он не знает, что я заметила его тогда.
Возвращаюсь в общежитие со спокойным сердцем. Мысли, что сделала шаг в верном направлении, радостно подстегивают, и как бы ни хотелось обернуться и застать врасплох Деза, идущего по пятам, а затем снова броситься в его объятия, сдерживаю себя, потому что знаю, что напор и ожидания только отдалят его от меня.
Снова найти потерянное как высвобождаться из плена зыбучих песков, когда смерть тянет снизу, но жизнь крепко удерживает сверху.
Начинаю бежать, на ходу закатывая по локти кофту и обнажая руки. Один за другим срываю браслеты и выкидываю их. Прохладный ветер ласкает раны, и я смеюсь, смеюсь так, как уже давно не делала: с открытым ртом и громко, пока слезы не заливают щеки и дыхание не становится прерывистым.
Подхожу к общежитию и врываюсь в комнату как ураган. Фейт и Брианна что-то готовят на кухне. Это феноменальное событие, и что бы они ни готовили, по запаху оно кажется аппетитным, но меня это не волнует.
Сказать по правде, никогда не волновала еда. Если и наедаюсь до отвала, то только тогда, когда знаю, что останусь одна дома, чтобы потом спокойно выблевать все обратно. Но на этот раз не собираюсь причинять себе боль: я наполнена, но не ею, а радостью. Я еще не сыта, потому что Дез продолжает не подпускать к себе, но достаточно и кусочка, который он дал, чтобы терпеливо дождаться остального, поскольку это именно то, чего заслуживаю.
У меня есть собственная, но весьма уместная метафора происходящего. У меня могла бы быть любовная булимия.
Распахиваю дверь комнаты и кидаюсь на кровать лицом вниз, приглушая смех подушкой. Не могу не кричать. Эйфория, которую сейчас испытываю, заставляет делать нелогичные вещи, и действительно, подруги тут же с беспокойным видом врываются в комнату и бросаются ко мне.
Фейт держит в руках половник. На Бри фартук с надписью «Кухня – храм».
Обе такие забавные, учитывая, что никого из нас не назовешь кулинарной мастерицей, но, глядя на их взгляды, не понимаю, почему нелепой сейчас кажусь я.
– Вы выключили газ?
– Да, – успокаивает Фейт, – но…
– Вы возились с духовкой?
– Она прекрасно работает, – отвечает Брианна. – И нет, она не была включена, однако ты…
– Так что же вы готовили?
Пытаюсь переключить внимание на ужин или то, что они там пытались приготовить, но подружки не поддаются и продолжают смотреть испепеляющими взорами.
Окей, я сама напросилась.
– Я оставила бы тебя без ужина, если бы ты хоть что-то ела, а не голодала как обычно. Это единственная угроза, которая приходит в голову, чтобы выпытать, почему ты такая радостная… Хотя это не то чтобы меня расстраивает.
Тон голоса Бри за несколько секунд меняется от угрожающего до дружелюбного.
Усаживаюсь на кровать, подкладывая подушки под спину, и смотрю на подруг. Затем осматриваю руки и, улыбаясь, подношу их к лицу. Вдыхаю запах Деза с запястий. Так было когда-то: его запах оставался на мне, а я вдыхала его часами напролет после ухода Деза.
Делаю так и сегодня. Запах Деза по-прежнему все тот же.
– Дез… – бормочу в экстазе, прежде чем оглушительный крик, ладно, два крика оглушают барабанные перепонки.
Бри извергает звук, полный раздражения. Она не принимает известия, как я и ожидала. Фейт, напротив, визжит от воодушевления, учитывая, что помогла мне. Мне помог ее пинок и слова. Она не просто желала мне добра, но нашла в себе храбрость сказать, как оно было на самом деле, не подслащивая горькую пилюлю и не проявляя деликатность в страхе, что может сломать меня. Я должна была узнать, что находится внутри меня. Внутри оказалась история искуплений и раскаяний. История, главная героиня которой должна бороться за любимого мужчину, а не жалеть себя.
Я прочитала свою историю. Историю, которую писала все то время, что жила без Дезмонда, и страницы которой только теперь, найдя в себе силы, сумела перелистнуть.
Я была глупа, ведь впустую потратила месяцы.
Кажется, что потеряла слишком много времени. Будто прошла целая жизнь, но надежда от мысли, что могу вернуть былое счастье, заставляет улыбаться, и лица подруг приобретают расслабленный вид.
– Девочки, я обо всем вам расскажу, но сначала прошу вас, скажите, что этот аромат исходит от чего-то съедобного. Умираю от голода.
Момент радости прошел, и теперь я голодна. Голодна по-настоящему. У меня проснулся безмерный и здоровый аппетит.
– Мы приготовили пасту с рагу по итальянскому рецепту! – кричит Бри, вернувшаяся на кухню. – Иди скорее, пока не остыло!
Она прекращает наш разговор. Ее любопытство утихло. Ей больше не интересно. Бросаю в ее сторону взгляд и глубоко вздыхаю.
– Анаис. – Фейт задерживает меня, перед тем как собираюсь встать с кровати, и заверяет: – Она успокоится.
И я хочу ей верить. Не позволю, чтобы наши отношения испортились.
– Та терапия…
Фейт обрывает себя на полуслове. Должно быть, она поняла, что я прекратила сеансы, и тут же задаюсь вопросом, подозревала ли что-то Брианна.
Как можно что-то сделать с человеком, которому желаешь добра, но который каждый день копает себе яму?
– Я позвоню доктору Джексон.
Должно быть, уверенный тон голоса убеждает Фейт, что я настроена серьезно, потому что в ответ она одобрительно кивает, поднимая меня на ноги вслед за собой.
– Ана, на этот раз…
– На этот раз все по-другому.