«Заканчивается посадка на рейс компании “Американ Эйрлайнз” Нью-Йорк – Тель-Авив…»
Потягивая поднесённый Брендой апельсиновый сок, Джерри Транкс по прозвищу Два Ствола методично изучал последних поднимающихся на борт пассажиров.
«Пожилой господин в роговых очках с редкой бородкой и кустистыми бакенбардами, опасности не представляет, отфильтрован».
«Суетливая супружеская пара с вихрастым мальчишкой лет десяти, отфильтрованы».
«Рослая длинноногая красавица с золотистыми волосами, щедрой грудью и годовалым младенцем на руках. В глазах что-то… – Два Ствола напрягся, вгляделся пристальнее. – В глазах печаль, – заключил он. – Красотка явно грустит – видимо, рассталась с любезным дружком. Опасности не представляет. Отфильтрована…»
С любезным дружком Леночка Макарова рассталась, едва родилась Ксюша. Оформить с ней отношения Борис так и не удосужился, а скорее всего, и не собирался. Познакомился на сетевом дизайнерском сайте два года назад, увлёк, влюбил в себя, зазвал в гости. Пара месяцев прошла, будто сплошной праздник. Трехкомнатная квартира в центре Манхэттена, рестораны, банкеты, званые вечеринки. Сослуживцы Бориса на Леночку заглядывались, улыбались, подмигивали, нахваливали её эскизы. Потом случился залёт. Детей Борис не хотел, но Леночка об аборте и слышать не желала. Их ждало счастливое и непременно светлое будущее – она красива, талантлива, рядом амбициозный, целеустремлённый и, главное, любящий мужчина, к тридцати годам успевший уже сделать карьеру. Осталось родить ему очаровательную дочку, подучить английский, устроиться по специальности – о дальнейшем Леночка не задумывалась. Не задумывалась ни на пятом месяце, ни на седьмом, хотя на банкеты Борис её больше с собой не брал, в рестораны не водил, а, напротив, с каждым днём всё больше мрачнел и всё дольше задерживался на работе.
– Вот тебе полторы тысячи, – сказал Борис, когда Леночка выпорхнула из родильного отделения с Ксюшей на руках. – На билет хватит.
– Н-на какой б-билет? – запинаясь, переспросила Леночка. – Т-ты о чём?
Борис фыркнул.
– Парни были правы, – буркнул он, – ты патологическая, непроходимая дура. Не пойму, как сам этого не замечал. На билет в Мухосранск, Россия, или откуда ты там.
Билет Леночка брать не стала – некоторое время она ещё рассчитывала, что всё образуется. К тому же, сначала ей повезло – по объявлению в «Русской рекламе» нашлось место няньки в обеспеченной эмигрантской семье. Год спустя, когда необходимость в няньке отпала, Леночку рассчитали. Денег едва хватило на билет в родной Краснодар. С двумя пересадками – через Тель-Авив и Дубай.
Леночка нашла своё место в двадцать седьмом ряду. Благодарно улыбнулась вставшему, чтобы дать ей пройти, смуглому парню в строгом костюме при галстуке. Затем другому – тощему, с унылым длинноносым лицом.
– Как поживаете? – по-русски зачастил длинноносый, едва Леночка, баюкая спящую Ксюшу, опустилась в кресло у иллюминатора. – Меня Яшей звать, фамилия Либерман. Можете запросто называть Либермотом. Вы ведь говорите по-русски? Ну, слава богу – будет, с кем поболтать в пути. А то этот басурманин, – Яша кивнул на соседа слева, – ни бельмеса по-нашенски. И вообще не нравится мне он. А вы, стесняюсь спросить, просто русская или таки еврейка?
Бренда Уилсон вздохнула, прислонившись к салонной перегородке. Вот и еще один рейс, затяжной, скучный и, главное, бесперспективный. На обратный, из Тель-Авива, она не рассчитывала. Как обычно, с исторической родины в гости к более удачливой родне полетят шумные еврейские семьи с горластыми властными мамашами, тихими забитыми мужьями и юркими, похожими друг на друга, как горошины из одного стручка, детишками. Ставку на израильтян она перестала делать три года назад, когда одна из таких бронебойных идиш-мамэ сурово, не стесняясь в выражениях, отчитала при Бренде своего сынка за то, что притащил домой «гойку и прошмандовку». Сынок – владелец крупной торговой фирмы и акула ювелирного бизнеса – молча, потупив глаза, кивал и медленно, по полдюйма, отодвигался в сторону от своей еще пять минут тому назад суженой. В середине тирады Бренда не выдержала, выкрикнула матерный загиб времен нищего бруклинского детства, показала средний палец, плюнула на белоснежный ковер и выскочила прочь, едва сдерживая слезы. Ювелирная акула ей так и не перезвонил, и Бренда вычеркнула семитов из списка потенциальных мужей.
По долгу и по любви она замужем уже была – теперь нужно было выходить по расчету.
По долгу случилось через семь недель после выпускного, когда месячные так и не пришли. Денни Томсон был мил, застенчив и чуть заикался – особенно сильно, когда звал Бренду составить ему пару на выпускном балу. Это не помешало ему той же ночью в машине быть горячим, неистовым и ненасытным. Она ждала ребенка от Денни – в этом Бренда не сомневалась, – но родители юного отца ей не доверяли. Приблизительный подсчет говорил о том, что Денни они зачали, когда сами были еще школьниками – но робкий намек Бренды на это вызвал истерику и скандал. В общем, она никогда не умела разговаривать с мамашами своих женихов.
Денни ушел из дома, и они поселились в старом трейлере на городской окраине. О колледже не приходилось и мечтать, от токсикоза Бренда блевала дальше, чем видела, друзья и подруги делали вид, что их и знать не знают – как-то не так молодая пара представляла себе счастливую семейную жизнь. Денни устроился помощником механика в автомастерскую, приходил домой, воняющий бензином и маслом, вызывая у жены новые рвотные позывы. Отлученный от постели, заливал горе пивом – пока однажды с похмелья не забыл как следует закрепить домкрат. Хоронили Денни в закрытом гробу, пока Бренда приходила в себя под капельницей после выкидыша.
По любви было четыре года спустя – когда Бренда проходила кастинг на девятнадцатый сезон «Топ-модели по-американски». Во второй тур она не вышла, Тайру Бэнкс и судей не видела и даже на экране в телеверсии мелькнула лишь на пару секунд, в массовке, со спины. Зато там она встретила Зеда.
Совершенно безумный, длинноволосый, бисексуальный, весь в татуировках, неразлучный со своим верным фотоаппаратом даже в постели, он очаровывал, сбивал с ног бешеными волнами идей, слов, жестов, мимики. Для него не существовало табу, запретов или предписаний – он нарушал их так легко и беззаботно, что поневоле хотелось следовать за ним, как кролик за удавом. Бренда влюбилась, а Зед… Зед, наверное, тоже. Зачем-то же он решил на ней жениться?
Свадьба мало что изменила в привычном раскладе вещей. Через их дом проходили вереницы друзей, приятелей и шапочных знакомых. Бренда начала прикладываться к бутылке и с боязливым интересом поглядывать на кое-что более крепкое и запретное. Зед в обнимку с фотоаппаратом и кинокамерой то и дело мотался по миру на хвосте у очередной сумасшедшей модели. Семейное счастье закончилось после его поездки в Таиланд – он говорил, что в Таиланд. На подхваченную там странную болезнь они с Брендой поначалу не обратили внимания: ну что-то венерическое, велика ли беда? Оказалась, что велика. Критически велика.
После Денни Бренда вычеркнула тихих обывателей. После Зеда – искрящуюся богему. «Акула» заставил её забыть о евреях. Ещё несколько скоротечных романов, которые ни к чему не привели, – о спортсменах, азиатах и женщинах. Ей нужны были покой и уверенность в завтрашнем дне. Их обещали деньги и гарантировали большие деньги – только вот неоткуда было их взять.
Оставался воздушный маршал… Бренда протёрла руки влажной салфеткой: что-то навязчиво и непрерывно зудело около локтя, будто навозная муха. Маршал был запасным вариантом, настоящую ставку Бренда на него не делала. Так, тренажер, чтобы не растерять навыки и уверенность в себе. Исполнительный и недалёкий служака – натасканный на запах неприятностей пёс. Породистый, но явно малообеспеченный, а то и нищий. Идея брака по расчёту с воздушным маршалом сочеталась плохо.
Рука продолжала чесаться. Бренда рассеянно потерла ее о перегородку.
«Две мусульманки в хиджабах, – мысленно регистрировал Джерри последних пассажиров. – При посадке прошли через усиленный контроль, возможно, через персональный досмотр. Тем не менее, на заметку».
«Шоколадного цвета здоровяк, кряжистый, круглоголовый, узлы мышц распирают ношеную гимнастёрку со споротыми нашивками. Обритый наголо череп прикрыт ермолкой, на бычьей шее золотая цепь со звездой Давида. Марокканский еврей-сефард».
Два Ствола проводил пассажира уважительным взглядом – на такого при случае можно было положиться.
«Группа раскосых, низкорослых азиатов. Опасности не представляют. Отфильтрованы».
«Толстячок с дурацкой улыбкой до ушей, будто приклеенной к физиономии. Отфильтрован».
«Долговязая морщинистая старуха в чёрном, прямая, как палка. Похоже, последняя: больше в проходе никого нет. Отфиль…»
Два Ствола, не закончив мысленной фразы, подался вперёд и вгляделся пристальнее. Что-то мешало ему отфильтровать старуху в не представляющее опасности человеческое стадо. Что-то необычное было в ней, особенное, но не печаль с тоской, как у грудастой красавицы с младенцем, а нечто совсем иное. Джерри сморгнул, затем мотнул головой и проводил старуху растерянным взглядом. Что именно особенного было в ней, определить воздушный маршал не смог.
Ступая размеренно и твёрдо, Циля Соломоновна шагала между рядами. Особенного было в ней с лихвой. Были ленинградская блокада и колымские лагеря. Были толковища и поножовщины с матёрыми зэчками. Были побег, поимка, новый срок и амнистия. Были медсестринские курсы и практика в тюремных стационарах. Были госпиталь под Кандагаром, раненые, снова раненые и ещё. Были моджахедская контратака, и застреленный срочник-сержант, и его «АКМ», подраненной птицей бьющийся в руках. Были пуля в предплечье навылет и осколок, на излёте распоровший низ живота. Были сепсис, кома, реанимация, возвращение в Ленинград, диссидентство и койки в психиатрических лечебницах. И был ещё Игорь Львович, хирург божьей милостью, первая и последняя любовь, поздняя. По вине кандагарского осколка – бездетная. Затем была эмиграция. И еврейское кладбище на границе Бруклина и Квинса, где Игорь Львович лёг под плиту.