среди густого кустарника, открылась мембрана, и с той стороны я увидел смерть своего стерео. Он полз, пытаясь накинуть на голову капюшон, чтобы защититься. Его руки были в крови, шея разворочена, словно в неё тыкали тупыми ножами, на спине расплывались темные пятна, одежда была порвана в нескольких местах. Жуткое зрелище, особенно учитывая, что я собирался расслабиться, пройтись по лесу в поисках грибов. А тут… Небо в зазеркалье было темным, почти черным, местность вокруг умирающего стерео больше походила на заброшенную свалку. Какие-то неухоженные груды то ли расплавленного пластика, то ли это у них пустыня такая, а в воздухе носились всё те же иглы, будто мелкие дротики, возможно, они и укокошили бедолагу.
Стерео всё-таки заполз за ближайший коричневый холм, покрытый пучками жесткой травы, больше напоминающей проволоку, да там и затих. В моём поле зрения остались только его ноги, обутые в какое-то подобие башмаков водолаза с утяжеленной пятисантиметровой подошвой. Он погиб, это точно. Не подавал признаков жизни даже тогда, когда по его ногам прокатилась какая-то массивная керамическая тумба. Никаких рефлексов. Всё. Аут. Я даже ощутил себя сиротой. Как-никак, а стерео – полные наши двойники. Разве что живут в своем мире, в зазеркалье. И так я стоял минут пять, пока не понял, что мембрана не закрывается! Она оставалась открытой, показывая небольшой кусочек мира с той стороны. И эти ноги мертвого меня, ну, то есть, меня в том мире…
Мембрана так и не закрылась. Теперь там второй месяц по ночам зарницы и гулкое уханье. Без перерыва, круглосуточно, лупят артиллерийские батареи, в надежде пробить брешь. Днем, за шумом транспорта и городской суматохи, выстрелов не слышно, а ночью да, что-то такое… Какая-то тугая пульсация в пространстве. И зарницы. Батареи всего в семи километрах от города, просто там глубокая долина, и потому выстрелы слышны плохо. Холмы гасят. Но вот мысли – их ведь не скрыть от самих себя. Те, кто знал, что там за учения идут, понимали, что не к добру всё это. И что стерео это так, цветочки. Тусклый у них мир. Унылый. А ну, как сюда тот мир хлынет? Если у пушкарей получится. Хотя, там ведь не только артиллерия. Ученых всяких понаехало. Установки, аппаратура. Мне это дядя Вова рассказал. Он же, кстати, меня и надоумил молчать в тряпочку, чтобы хуже не вышло. Не для всего мира, а только для меня.
– Ты пойми, дурень, если заявишь, что видел как там да что, и если решат, что ты тоже каким-то боком для их опытов важен, всё-таки это твой двойник, не мой, не ещё кого-то… Закроют.
– Что? В тюрьму? Сейчас не тридцать шестой, дядь Вова…
– Запомни, он всегда и везде тридцать шестой. Как только государство начинает защищать свои интересы – никакие законы не действуют. Есть лишь закон целесообразности. Нужно избавляться от неугодных? Избавятся. Везде так было, есть и будет. Что у нас, что у американцев, да хоть у кого. Тут вопрос мировой безопасности! Мало ли, вдруг ты сам как-то своего стерео ухайдокал, или, там, повлиял как-то. Не в тюрьму, конечно, но закроют. Изучать будут. Следить… Ну, решай сам, моё дело предложить…
Я, конечно, согласился. Потому, что понимал правоту дяди Вовы. Какая кому разница, кто что видел? В службу Сбора Информации сообщили? Сообщили. Нам говорили быть бдительными, мы и бдили. В частности, дядя Вова. Его, кстати, промурыжили несколько дней, и он всё повторял свою сказочку про то, как на старости лет решил пеший марш по лесу устроить. Но вроде поверили. А что такого? Ну, пошел по грибы… Маслята и рыжики сейчас. Сезон. Это все знают. Наткнулся на мембрану. Когда открылась, как открылась, при каких обстоятельствах – того не видел, сказать не может. Холм какой-то, ноги чьи-то торчат, иголки кругом летают, и непогода там – просто жуть. Пробдел. В смысле – доложил. Всё как положено. Потом кучу расписок дал. О неразглашении. О невыезде. О сотрудничестве в случае необходимости. Оказалось, ему и раньше всякие секреты доверяли, и ничего. Не выболтал. Ни соседям, ни газетчикам, что на сенсации падки. В общем, поверили. И только я знал, чьи это там виднеются ноги, и чей это стерео.
Дядю Вову, кстати, проверяли. Понавешали видеокамер, которые и указали, что его стерео жив-целехонек, и всё такой же урод, ему бы в театре играть. В современном. Знатный бы персонаж вышел. Ну, а я, по совету того же Дяди Вовы, на пару дней слинял к тетке в деревню, чтобы под руку никому не попасться. Эх, хорошо спать на соломе, под самой крышей амбара! Тут и сено, и хмель… Колокольчики коровьи, от них вреда нет, а люди крестятся, когда звенят другие, которые потом об асфальт… И когда стерео являются. Попик вначале крестные ходы устраивал, водой святой брызгал. В общем, изрядно насмешили тех, что с другой стороны.
И вот там, в деревне, во сне, в первый раз я её и увидел…
Несколько дней назад Следящие таскали за город меня и еще нескольких таких же неудачников, которые не видят в мембранах своих двойников. Возили нас в закрытой повозке по холмам, поросшим проволокой. Издалека показывали на тучи, что несут стреляные дожди, – от города их гоняют, а здесь они плавают, жирные и невозможно мрачные. Через решетки мы смотрели на дымчатых призраков и на серо-желтых прыгунов, а те смотрели на нас своими красно-фасеточными глазами, переминаясь на тонких сильных ногах, словно хотели прыгнуть на повозки.
Повозочные вискеры излучали тревожность, но в ней чудилось нечто нарочитое. Словно они знали, что прыгуны не прыгнут, призраки не подлетят, туча пройдет мимо.
– Вы, конечно, слишком особенные, чтобы у вас были двойники, – приговаривал Следящий, и голос у него был сухим безликим, как пыль на загородной дороге. – И вы, конечно, слишком хороши для того, чтобы приносить пользу обществу. Вы хотели бы остаться одни среди всего этого, когда остальные уйдут в новый мир за своими двойниками, не так ли?
Мы не отвечали, ведь по умолчанию должно быть ясно, что нет, мы не хотим остаться тут в одиночестве. Но не знаю, как другие неудачники-без-двойников, а я подумала, что это было бы не так уж плохо: все уберутся, а я останусь. Никто не будет безостановочно мне напоминать, как это неблагородно – не оправдывать ожиданий, как на меня надеялись, а я то-сё, такая-разэтакая.
Нас, неудачников, в повозке было четверо. Наверное, мы должны были ощущать некое единение, но нет, мы не говорили, не перемаргивались понимающе, мы вообще старались не встречаться взглядами. Просто сидели и смотрели туда, где мелькали полупрозрачные спины летучих змей.
В конце концов, загородный мир не так страшен, как можно подумать со слов Следящего. Есть люди, которые по своей воле бродят среди этих гор, прыгунов и прочего. Приключаются они так. Отец всегда говорил: «Идиотской смерти ищут», а я, глядя на проволочные холмы, думала: нет, не смерти. Они ищут чего-то другого.
Через несколько дней я начала по своей воле выбираться из города, тайком, чтобы не привлекать к себе еще больше внимания. Не знаю, удавалось ли дурить Голос Дома – может, и нет, может, он молчал, потому что надеялся, что однажды я не вернусь.
За городом поначалу было жутковато, но зато никто там на меня не смотрел с презрением, как Голос Дома и Следящий, или с жалостью, как родители и сестра. Там дышалось свежее, и ветерок был теплым, щекотным, не похожим на обеззараженный домашний воздух. И ходить было непривычно, пыльные тропы оказались мягкими, и ноги почти не уставали, даже если бродить по тропам целый день. И еще был простор, такой далёкий, такой огромный после маленьких городских кварталов, что поначалу я постоянно оглядывалась, не в силах осознать, что всё это – одно и то же место.
Я довольно быстро разобралась, что прыгуны предпочитают убраться с дороги, завидев человека. Какие-то они были пуганые и, кажется, травоядные. А проволока на холмах – никакая не проволока, это съедобные растения, во всяком случае, мелкие зверюшки их жевали. А призраки – они не кусаются, да и вообще не замечают никого, иногда могут даже пролететь сквозь тебя, это совсем не страшно, только щекотно.
Мне всё чаще хотелось взять какой-нибудь рюкзак и уйти, надолго и далеко, за эти проволочные горы, в неизведанные дали, куда ходят приключальцы. Я всё крепче начинала подозревать, что среди этих гор они ищут себя, и я отчаянно хотела знать: находят или нет? Мне казалось, там, за горами, есть что-то куда более важное, чем города, вместе со всеми их Голосами, фермами, всегда уютной погодой и едиными, всем понятными целями.
Я смелела всё больше, уходила от города всё дальше, следя только за тем, чтобы не забирать в направлении холода: это там торчала мембрана, по которой всё лупили и лупили из разных излучаторов.
А потом у ледяного ручейка, почти заросшего старыми тусклыми кристаллами, я нашла другую мембрану, маленькую. Вроде тех, которые протянули в городские дома, но она-то никем не были протянута, то есть не была частью той, большой мембраны… и выходило, что она вроде как моя собственная, потому что это я её нашла.
И там я увидела кое-что особенное, не воду и не водоросли, а…
Силуэт. Расплывчатый, словно продавленный в окружающей его темноте, он двигался и… Я бы подумала, что наконец-то нашла своего двойника, но силуэт, который я увидела, был мужским.
Когда я вернулся домой, произошло чудо. Вначале я решил, что с той стороны умеют оживлять мертвецов.
Но звон открытой мембраны раздался аккурат среди ночи, шторы были задернуты наглухо, чтобы свет и звук города меня не тревожили после деревенских пасторалей. Я сжался, я почувствовал дрожь и холод в затылке.
Я представил себе мертвеца с лицом, обглоданным дикими зверями, стоящего по ту сторону мембраны, скребущего в неё костяшками пальцев, завернутых в черный пергамент кожи. Мне даже показалось, что я слышу этот скрежет, и что вот-вот он прорвет мембрану, и его мир хлынет прямо в мою комнату. Вместе с мертвым стерео, пришедшим к своему живому двойнику, чтобы поменяться местами. Но потом мембрана закрылась. Наваждение ушло. А вот мысли остались. Я встал, раздвинул шторы, открыл окна. И город ворвался ко мне, наполнив квартиру звуками ночных авто, вскриками совы, далекой музыки и смутного галдежа, потому что в квартале отсюда открылось кафе, там часто гуляют шумные компании. Город успокоил меня, и даже не пришлось включать свет.