Никто не помешает мне считать, что в красно-фасеточных глазах прыгунов я вижу одобрение.
Я не доехал до тетки. Вышел из электрички на первом попавшемся полустанке. Потому что если это судьба, то она сама всё сделает. Мы редко когда можем помочь судьбе. Разве что помешать. А я не хотел мешать. Пусть. Пусть всё идет, как идет. И мой стерео… Моя… Ко мне приходящая, и я. Если это связь, которая прочнее всех мембран мира, то у нас получится…
Поляну я увидел позади покосившейся будки путевого обходчика, где давно уже никто не обитал, кроме одичавших собак, сбежавших из ближайшего поселка. Я даже не смог узнать его названия, оно просто было стерто с вывески на заплеванном перроне. А вот поляну заметил сразу. Потому что там уже колыхалось марево мембраны. И с той стороны меня уже ждали. Что ж. Я готов.
Делаю вдох. Потом быстрый шаг. Протягиваю руки. И чувствую, как мои пальцы сцепились с её пальцами. И звон колокольчиков стал просто нестерпимым. Они ликовали! Они праздновали свою победу над серыми дождями одного мира и заплеванными полустанками другого! А потом снова шаркающий звук. И мембрана закрылась. А мы так и остались стоять. Я и она. Вместе.
Вот только не было тут ни полустанка, ни унылого цвета. Это был совершенно иной, третий мир. Мир для нас. Не Земля, не Зазеркалье. Деревья вскинули кроны на недосягаемую высоту. Облака плыли плавно и величаво. А на небе сияло солнце. Одно желтое. Другое красное. Третье синее. И были мы, и больше никого…
Денис ТихийОльга РэйнПод тенистым клёном
теперь
– Вот же он, – сказала Катя. – Как же я его не заметила?
Строительный вагончик стоял посреди заросшего низким кустарником пустыря. Растрескавшаяся голубая краска, заклеенные газетами оконца. Вокруг плотно натоптано, похоже, что она не первая кружила по рыжей липкой глине, не замечая того, что торчит перед глазами.
– Такое вот колдунство, Катька, – сказала Катя. – А ведь Говоров предупреждал.
Она оглянулась на прозрачную весеннюю рощу. Всю дорогу сюда, в пустой электричке, на раскисшей грунтовой дороге, среди чёрных, слепеньких деревенских домов, в голове её крутилась пластинка с записью маминого голоса. «Какая же ты фе-е-рическая дура, Катенька! Докатилась, значит, до колдунов? А что потом – шаманы с бубнами?»
В другое время и в другом месте Катя не прислушивалась бы к этой пластинке, давно и привычно скрипевшей в её голове столько лет, ах, сколько уже лет! Но теперь она едва не развернулась обратно, остановило только понимание, что следующая электричка через четыре часа, которые придётся провести на бетонной площадке, где дует по ногам и нассано в углу. А в этом вагончике, наверное, её последний шанс. Катя подошла к ноздреватому сугробу и принялась чистить в нём резиновые сапоги.
Из-под вагончика вылез пёс, донельзя запущенный спаниель, молча посмотрел на гостью, развернулся и полез обратно. Катя успела заметить, что вместо левого глаза у пса уродливый нарост, похожий на бордовый гриб.
– Ну что? – спросила Катя. – Войдёшь? – и сама себе ответила. – Да. Конечно да.
Она взобралась тремя ступеньками на крылечко, постучала в обитую дерматином дверь, потом увидела и вдавила пуговку звонка. Изнутри продребезжал первый такт песенки «Голубой вагон бежит-качается!» Мама в голове хихикнула: «Аутентично». За дверью кто-то возился. Катя трижды нажимала звонок, отправляя голубой вагончик в дорогу. Когда смолкла финальная пластмассовая нота, дверь приоткрылась на цепочке, из щели пахнуло капустой и юный голос, с которым Катя разговаривала утром по телефону, спросил:
– Чего надо?
– Здравствуйте! Я Катя. Екатерина Лепина, я вам звонила.
– А, ты. Водку взяла? – спросил голос.
– Разумеется.
– Чего?! – раздражился голос.
– Взяла! – крикнула Катя, стягивая за лямку рюкзак.
– Сладенькое? – спросил голос.
– Взяла. И соль взяла, и порох, и марганцовку.
– Жди, – сказал голос, чуть повременив, и дверь закрылась.
Катя спустилась к сугробу, вытряхнула сигарету из пачки и закурила. Она больше трёх в день никогда не курила, а теперь долбит и долбит, это всё нервы, её трясёт с того дня, когда пришла эсэмэска от неизвестного номера.
ЦАПЦАРАПЫЧ ЗДОХ ОТ ПАНКРИТИТА СЁДНЯ. ПРАЗНУЙ.
Катя сразу позвонила Говорову, и тот подтвердил, что Крагин Аркадий Борисович, по кличке Цап-Царапыч, осуждённый по статьям таким-то и сяким-то за двенадцать убийств, действительно скончался от приступа острого панкреатита в тюремной больнице колонии «Полярная Сова». Перед смертью эта мразь очень-преочень мучилась и лично он, капитан Говоров, сегодня крепко выпьет за прибытие Цап-Царапыча в ад и скорейшее начало пыточной программы.
– Ну и что? – спросила Катя, чувствуя, как наворачиваются слёзы. – Ну и всё.
Сразу за дверью располагалась кухонька, которую Катя толком не рассмотрела – слёзы в глазах, сердце колотится. Обычная кухонька: что-то чадит, газовый баллон, луковицы в банках, клокочущая кастрюлька на красном завитке электроплитки. Мальчик лет двенадцати с длинной чёлкой, закрывающей половину лица.
– В комнату иди. Ты куда?! Разуйся же!
– Да-да, простите, да-да…
Комната с багровыми коврами на стенах, зеркала перебрасываются отражениями. Посреди комнаты столик, а на нём какие-то меленькие предметы, ключики какие-то, кубики, шарики. Детальки от разобранного будильника? От конструктора? От «киндер-сюрпризов»? Рядом кресло, в нём мужчина с грязными волосами, с неопрятной плешью, с глумливой улыбкой.
Его глаза… Какие у него глаза? Такие глаза, что всё в этой комнате: узоры ковров, трещины в полу, блики на бутылочных пробках, неявные сочетания предметов, всё упирается в них, движется вокруг них, как облака ходят вокруг ураганьего глаза. И все сомнения Кати насчёт свойств обитателя голубого вагончика были высосаны этими глазами досуха и мгновенно. Конверт с деньгами сам впрыгнул в руку, она положила его на столик, поняв, что так надо сделать.
– Садись, – бросил мужчина, отводя от нее, наконец, взгляд. – Мишка! Прибери.
Катя села на круглую вращающуюся табуретку, а столик оказался точь-в-точь на высоте фортепиано, она положила на него ладони, и пальцы скользнули в поисках клавиш. Из-за её плеча протянулась рука, сгребла конверт с деньгами, мазнула по шее льняная прядь. Мальчик, который пустил её в дом, глянул на неё левым глазом, а вместо правого лиловела кожистая дыра, похожая на собачий анус. Катя вздрогнула, будто кто-то дунул ей в ухо из пионерского горна.
– А ну, успокойся, – сказал мужчина.
– Хорошо, – согласилась Катя и поняла, что она вдруг совершенно спокойна, чёртова карусель больше не кружится, можно отдышаться и объяснить, зачем пришла. Комната проросла предметами, которые она сразу от волнения не разглядела: панцирная койка, отретушированные фотографии стариков, чайный гриб в трёхлитровой банке, икона с торчащими дротиками дартс.
– Воробьёв Платон Иванович – это вы?
– Воробей я, – сказал мужчина, запахивая халат. – Птица такая, знаешь?
– Знаю. Мне вас рекомендовали, как… экстрасенса.
Из кухоньки засмеялся одноглазый Мишка, что-то шаркнуло по стене и грянулось об пол.
– Колдун я, Катя. Не блуди словами, – Воробей посмотрел на Катю, сердце ёкнуло, но глаза были теперь самыми обыкновенными, бледно-голубыми буркалами навыкат. – Говори, зачем пришла. Только водку сперва достань.
Катя вытащила из рюкзака пакет с водкой и остальным. Воробей надорвал упаковку с пряниками, вмял себе в рот сразу два. Чавкая, свинтил крышку с бутылки, налил половину стакана, прижал горлышко пальцем и побрызгал водкой на пол. Мишка забрал пакет, в котором осталась пачка соли, банка пороха, купленного Катей в магазине «Охотник», и пузырёк марганцовки. От мальчика пахло колбасой, Катя зажмурилась, чтобы не видеть страшного лилового.
– Говори уже, – сказал Воробей, сложив руки на груди.
– Я ищу… Мне надо отыскать дочь, – сказала Катя. – Говоров сказал, вы помогали…
– Это не ко мне, Катя, – сказал Воробей. – Я не ищу пропавших людей – мы все пропавшие.
– Вы. Разговариваете. С покойниками, – сказала Катя и сама удивилась, как легко это далось.
Воробей посмотрел на неё, на секунду явив сверхмассивные глаза-чёрные дыры, содрав с Кати всё мясо, обнажив пульсирующее болью ядрышко.
– С твоей дочкой не смогу поговорить, – покачал головой Воробей и отпил глоток водки. – Лёгок пух одуванчика, взлетел над поляной, вот уже и нет его. А я работаю с тяжёлыми фракциями. С человеческим говном.
– Он сдох, – прошептала Катя с ненавистью. – Убийца… ее убийца. Сдох неделю назад. Можете его найти? – она почувствовала, как слёзы покатились из глаз. – Найдите его, Воробей. Можете? Этого вот, который мою дочь три года назад… Найдёте? Найди, пожалуйста. И спроси, когда найдёшь, куда он спрятал её тело…
Перед Катей расползлась чёрная дырища, выпила свет, выдула воздух. Из Катиной груди вывалилась серёдка, упала в эту дыру куском сырого теста, но в губы ткнулся край стакана, она глотнула водки, обожглась, отпрянула.
– Вон кого ты найти хочешь. Попробую, – сказал Воробей и вернул стакан на стол. – Дело нехитрое, если ты, Катя, со мной пойдёшь.
– Куда? – удивилась Катя.
– Туда, – сказал Воробей.
– Подождите, я полагала, что вы… Ну, я не знаю, дух его призовёте, или что.
– Ага, слыхал я про такую забаву, – сказал Воробей, скривив лицо. – Собираются на фатерах, берут друг друга за руки, да блюдечки вертят, слышь, Мишка? – с кухни засмеялся мальчик. – Если тебе, Катя, с Пушкиным поговорить, или с Наполеоном, то и приезжать не стоило. У вас там столько этих духов неприкаянных шастает, я, когда к сестре в гости езжу, так просто чай с блюдечка не пью – сбегаются, курвы. Разбаловали вы их, разлакомили. А настоящего покойника оттуда на разговор волочь, это всё равно, что бегемота из болота вытаскивать. Знаешь стишок про «нелегкую эту работу»?