– Зачем ты меня обманываешь? – спрашиваю я у Ольма. Ты слушаешь, склонив голову набок – так, что длинная, давно не стриженая чёлка закрывает левый глаз. Ты совсем не изменился со дня своей смерти.
Ольм тяжело вздыхает. Из его зубастой пасти вырывается облако пара.
– Говорят, что Древние не просто сгинули. Они ушли, когда им угрожала опасность. Ты же знаешь, куда они делись, правда? Ты должен это знать!
Ольм косится на меня налитым кровью глазом. И молчит.
– Они спаслись в другом измерении, да? В другой вселенной? Там, где сейчас Макс? Или это всего лишь обман, фата-моргана, которую мне показываешь ты?
Ольм поднимает голову к небу и ревёт. В вышине вспыхивает яркая звезда.
– Корабль? Но сегодня никто не должен… Это они, да?
Я смеюсь и с ужасом понимаю, как же это похоже на безумный смех Мотылька. Только не сегодня. Слишком рано! В такую бурю я не успею добраться до маяка и активировать все ловушки.
Закрывая лицо одной рукой, и сжимая во второй разрядник, я почти вслепую бегу обратно. Ольм несется следом, но отстает, теряется в ледяной заверти.
– Красавчик, отзовись, я же знаю, что ты где-то здесь! – голос Мотылька в приёмнике доносится сквозь треск помех. – Мы же все равно тебя найдём. Где ты спрятал кристалл?
Искать его здесь – словно иголку в стоге сена. Я против воли улыбаюсь.
– Беги, Пашка! – слышится крик в приёмнике. Это Бородин, я узнаю его голос. – Они меня заставили!
Короткий вскрик. Шум помех. Или это треск выстрела?
Я прижимаюсь спиной к гладкому кристаллу. Несмотря на холод, по спине течет пот.
– Ничего, – шепчу я тебе. – Ничего, мы справимся.
Космо не умеет ждать: не найдя меня в маяке, они отправятся на поиски, даже в такую непогоду. А я – умею. И жду в глубине лабиринта.
Где-то вдали, у входа в лабиринт, раздается грохот. Там, где я оставил заряд ГД-взрывчатки – такие применяются на Бад-Дюркхайме для горных работ. Направленный взрыв может легко вгрызться в скалу… или боевой скафандр.
– Ньюм! – кричит Мотылёк. – Космо, Ньюма убило! Сволочь, я прикончу тебя! Я сама вырву тебе кишки!
Перед закрытыми глазами возникает выпотрошенное тело Ньюма, и я улыбаюсь.
Мотылёк мечется по лабиринту. Они с Космо, судя по всему, разделились, и это очень зря.
– Только не бойся, – шепчу я тебе.
Мы остались вдвоём. Ольм умчался, едва услышав взрыв, – удержать его я не смог, попробуй удержать комок мускулов и ярости весом в пару центнеров.
Где-то невдалеке слышится рев Ольма и треск бластера – к моему ужасу, вой переходит в тонкий визг раненого зверя. Забыв об осторожности, я бегу на звук.
Ольм неподвижно лежит на льду. В его панцире дымится дыра. Расположенные вокруг кристаллы астилларита забрызганы кровью. Мотылёк пятится, держась за горло, сквозь ее пальцы просачивается багровая струйка. Убийца моего сына неотрывно смотрит на что-то позади меня.
– Нет, – хрипит она. – Не может быть. Ты мёртв. Я сама тебя…
Я поднимаю разрядник. Дуло упирается Мотыльку в лоб. Казалось, она замечает меня только сейчас. Ее взгляд безумен. Вернее, более безумен, чем обычно.
– Я слышу твои мысли. Ты не выстрелишь. Ты не способен на…
Я вижу, как её лицо за стеклом гермошлема стремительно бледнеет, – и нажимаю на спуск. Яркая вспышка, и Мотылёк падает на лед. Ветер уносит брызги крови и ошметки скафандра, эхо от выстрела мечется по лабиринту.
Я подхожу к Ольму, присаживаюсь на корточки. Мой друг мёртв, его глаза подёрнуты плёнкой. Вокруг нас холодные кристаллы астилларита, в которых отражается человек с безумным взглядом в заляпанной кровью кислородной маске. И больше никого.
Сжимая разрядник, я крадусь к выходу из лабиринта.
Нет, Космо, я не буду устраивать дуэль. Я доберусь до маяка – и убью тебя, прежде чем ты поймешь, что проиграл. Убью без слёз и сожалений, ровно так же, как вы убили Макса.
Чье-то тело лежит поодаль от входа в лабиринт. Грузный, большой Бородин. Переворачиваю его на спину. Жив! Только оглушён. Он смотрит на меня мутным, непонимающим взглядом.
– Пашка, – говорит он. – Паш, прости…
– Всё будет хорошо, – я пытаюсь его успокоить, и на этот раз даже сам себе верю.
– Сзади, – шепчет Бородин.
Я оборачиваюсь и вижу появившегося из-за ближайшего астилларита Космо. В искусственной руке мой враг сжимает бластер. Я поднимаюсь навстречу, вскидывая разрядник.
… Два выстрела сливаются воедино. Вспышка из бластера обжигает мне плечо, мой разряд крошит гермошлем Космо. Словно в замедленной съемке он сминается и разлетается на осколки. Космо отбрасывает на кристалл, а затем он безжизненно сползает на землю, оставляя после себя багровую полосу.
Я иду к нему, зажимая рану в плече. В этот момент искусственная рука Космо успевает вскинуть бластер, и последнее, что я вижу, – это яркая вспышка выстрела.
… Ничего, Макс. Я здесь. Я рядом.
Теперь мы всегда будем вместе.
Бородин, борясь с тошнотой, поднялся на ноги. Буря не стихала, и надо было поскорее добраться до маяка, чтобы спрятаться от колючего ветра. Пошатываясь, он подошёл к Пашке, опустился на колени и закрыл другу глаза.
– Я вернусь, Пашка. Я тебя похороню, пусть только буря немного утихнет. Домой увезу, на Бад-Дюркхайм… Я же обещал, ну. Ты только дождись. Какую ерунду я несу, а?
Слезы замерзали у него на лице. Бородин поднял голову и вдруг увидел, как в зеркальном отражении на гранях астилларитов уходят в туманную, зыбкую даль две фигуры – взрослого и ребёнка. Они держались за руки и – почему-то это казалось очевидным – были совершенно, абсолютно счастливы. А рядом с ними, держась чуть впереди, как и положено проводнику, неторопливо и уверенно шагал крупный зверь в блестящем, словно хрусталь, панцире…
Бородин помотал головой, и видение исчезло.
Александр БелашЛюдмила БелашНуннупи
Моё имя – Стэнтон Кри
Я проклят ходить по земле
– За твою голову дают тысячу долларов, – тихо молвил паренёк, поставив перед гостем оловянную тарелку с тушёным мясом и картошкой. Горячее, аж дымится.
«Так я и чуял – не пожрать спокойно в этом городишке», – подумал Стэн устало. Долгая езда в непогоду вымотала его, злиться сил не осталось.
– Покажу, как отсюда свалить незаметно, – склонившись к нему, ещё тише прибавил малый. – Всего полорла[1], и никакой погони. Только сперва заплати за харчи.
Набить живот и выспаться в тепле – это всё, чего хотелось Стэну. И чтобы конь отдохнул. А тут вдруг опознали, вот облом.
Причём, кто! щенок в салуне, пригретый из жалости. Глаза к носу, шея набок, пришепётывает и волочит ногу. Куда в глуши такому… ни украсть, ни убежать, ни в шахтёры, ни в ковбои. Зато подметала, судомойка и при случае официант.
– Я видел портрет на плакате, весной, – продолжал тот полушёпотом. – Когда ездил за покупками с хозяином в Сокорро. «Живым или мёртвым», и всё такое.
Невольно Стэн возгордился. Его слава «парня со смертельным глазом[2]» перешла Рио-Гранде с востока на запад и, глядишь, до Аризоны доберётся.
«Парнишка косой, а приметливый. Может, и для моего дела подойдёт?..»
– Это старый плакат. – Стэн прожевал первую, с верхом зачёрпнутую ложку.
Конец октября, поздний час, холодина – в такой вот вечер Стэн сюда ввалился, волоча снятое седло – «Есть кто живой? Мне поесть и кровать, корм коню». Салун словно брошен – темно, пусто, глухо.
Где густо ходят доллары, там заведения шумят и за полночь – пианист наяривает, девочки щебечут, колышется табачный дым, а на столах у стен режутся в карты. Здесь же – только косой юнец-хромец выбрел навстречу с лампой-керосинкой, да послышался сверху ленивый мужской голос: «Баст, обслужи там!»
Пропащий городок. Ни огонька в половине домов, а кое-где и окна заколочены.
«Похоже, шахту выработали. Или коровья тропа повернула к железной дороге».
Малый присел рядом, с едва скрытым любопытством изучая гостя. В свете лампы его лицо теплилось румянцем. Средь голой скуки – такой визитёр!..
Выглядел приезжий – вот не скажешь, что отпетый висельник. Скорей бродяга. Худой, костлявый, всё на нём висит – поля шляпы обвисли, сальные патлы на плечи свисают, грязный плащ-пыльник до земли. Грубые руки, длинное лицо – будто копчёные, одни глаза блестят.
– …С тех пор я никого не убил, – мирно завершил гость, облизав ложку.
– Рука подводит?.. – осмелел паренёк, видя, как гость подобрел. – Можешь, выпьешь? Стакашек – десять центов, второй налью за восемь.
– Сказал же – нет. Свари лучше кофе.
– Есть и ром, и черничный ликёр. Эти за четвертак.
– Сколько раз повторять?
– Люди говорят, что Стэнтон Кри пил крепко, вот и предлагаю. Без обид.
Что на калеку обижаться? Он и так судьбой ушиблен. Уже в рост входит, а какой с парнишки спрос? Тут у него роль шута – зубоскалить над приезжими.
– Было. – Стэн сгрёб ложкой ещё порцию сытной еды. – Но отшибло.
– Это запросто, – согласился малый, тонко сведущий в историях про выпивох и оглоушенных. – Одного взрывом шарахнуло на шахте, другой с коня башкой ударился. Оба с пьянкой завязали. Или бутылкой по черепу. Кого бутылкой, проповедовать ушёл – босой, в мешок одетый, с посохом. Чисто Моисей, только безрогий. Крепко приложило, говорить псалмами стал…
Меж тем гость с аппетитом выскребал тарелку, потом подтёр остатки мясного соуса куском лепёшки, пока дно не засияло. Блаженно вздохнул.
– Я ищу одного человека.
«Чтоб грохнуть!» – У парнишки захолонуло в груди. Может, тут хоть что-нибудь случится?