Погасив лампу, Баст разулся и тихой ногой начал подниматься к комнатам постояльцев. Холод застыл в коридоре, сковал воздух.
«Что если он заперся?»
Потом – «А петли-то смазаны? ну как заскрипят?.. Он в меня тотчас из кольта… Сколько ведь выжил, ни один законник его не завалил».
Тьма в номере пахла немытым человеком. Витал слабый сладковатый дух эфира, с которым рвут зубы без боли. Нюхнёшь и как в яму провалишься.
«Не смогу. Лучше вернуться в чулан».
Тут Баст с силой подумал – как всё осточертело, как хочется в Юту, в Луизиану, куда угодно. Лишь бы не слышать издевательского «Шевелись, ты, птичья лапа!»
Рука сама поднялась.
– Положи нож на стол, – остановил, оцепенил его спокойный голос из тьмы. – Садись. Молодец, что пришёл. Разговор есть.
Через улицу, в проулке, совещались хозяин салуна, шериф и кузнец. Все с оружием.
– А точно он?
– Вылитый, как на плакате. Я эту рожу хорошо запомнил. Живым или мёртвым…
– Стоят холода, довезём и убитого. До Сокорро всего восемьдесят миль. Прямо в суд, а там и деньги на руки.
– Опознал я. Мне половина, вам по четверти, – напомнил хозяин условие.
– Салун застрахован?.. – Шериф присматривался к зданию. – Перестрелка – дельце ненадёжное, он парень не промах… Подпалить с углов и ждать, пока зверь выскочит, да тут и кончить. Огонь подсветит нам мишень. Жену ты вывел?
– Само собой. Там хромой и чёрный, спят.
– Вот всё на Кри и спишем, а тебе страховка. В тех же долях и поделим, как премию.
– Всем нужны деньги, но с поджогом это перебор, – заявил кузнец. – Я против. Какой ни выродок твой Баст, а всё ж душа человечья. И повар мужик честный, с ним так поступать негоже. Послушайте меня, иначе я соберу добровольцев, и придётся делиться со всеми. Без коня Кри далеко не уйдёт…
– Я… чья душа? – растерянно спросил Баст. Знание, которое на него свалилось, было не людское, оно выворачивало ум.
– Пока – Бастера Библоу. – Гость прижал на миг к лицу тряпку, смоченную эфиром. От резкой, ядовитой сладости этого запаха у Баста сжимало горло. – Ещё с полсотни лет им будешь, или дольше. Если не решишься перейти в наружу. Путь наверх – с изнанки до наружи, но кое-кто застревает на полпути. Можно сказать, ты ещё не родился. По Иову, «как младенцы, которые света не видели».
Все понятия, затверженные Бастом, сорвались подобно скалам под ударом динамита. Мир сломался и предстал иным, вроде колодцев или стволов шахт с неба до пекла, а от них в стороны, как ветви елей, этажами – штреки. Названия этого мира пугали – наружа, изнанка, межуть.
Межуть – здесь. Она – этаж, почти днище. В межути лежат Монтиселло, Вашингтон, Нью-Орлеан и весь свет, сотворённый в шесть дней. Кругом межуть безвыходная, в ней живут межутники. Вот почему всё так паршиво!.. Впору кричать и биться об пол головой.
– А кем я стану там, в наруже?
– Врач скажет. Придётся лечиться. Ты слишком врос в межутника, тебе будет больно оторваться от него. Даже я… Не прошло года, как я в Стэне, а он уже проникает в меня. Вспоминаю, как я воевал на стороне конфедератов, под началом генерала Ли. Молодой, почти как ты сейчас. Война – настоящий ужас…
– Плохо жить у нас?
Медля с ответом, нуннупи мял в ладони тряпку. Выдох за выдохом из тела уходил эфир, и стрелок вот-вот мог проснуться.
– Всё очень чужое. Дикое. Такой немыслимый простор, что дух захватывает. Я готовился, нырял в межуть, но когда застрял… Мы странствовали по горам, по прерии, жили у индейцев. У Стэна была любовь с одной скво. Такое же потрясение ты испытаешь, когда перейдёшь уровнем выше.
– Можно… взять с собой маму? – решился спросить Баст. – Раз уж ты с неба…
– Прости, это выше моих возможностей, – между вдохами эфира ответил нуннупи. – Она не из наших и слишком давно умерла. Зимой, в пределах двух-трёх дней, я бы попытался разбудить её, но столько лет спустя – никак.
– Я смогу её навестить?
– Нет. Разве что станешь ныряльщиком, как я. Но это опасная служба. Погляди на меня. Хорош? А ведь по-вашему я кто-то вроде ангела.
Баст колебался. Наружа. Что там будет? Златые чертоги, пение херувимов – или штреки, а в них толпы карликов с совиными глазами?
– Как туда добраться?
– Вот. – Нуннупи протянул как бы костяшку домино, тяжёлую будто свинцовую. – Поворачиваешь половинки, прибывает клеть подъёмника… Да, клеть. Спасательная люлька. Я пользуюсь словами Стэна. Для наших слов язык во рту не тот. Вызывать надо подальше от города, это слишком заметно.
– А… – Баст хотел ещё что-то спросить, но тут в оконное стекло звонко ударил камешек, потом с улицы закричали:
– Стэнтон Кри, ты в ловушке! Салун окружён, твой конь у нас! Хватит грешить, сдавайся по-хорошему!.. Выходи без оружия!
– На горизонте тучи, – пробормотал нуннупи, затыкая эфир пробкой. – Тебе лучше уйти, через заднюю дверь. Подними руки, громко скажи им: «Я ребёнок, не стреляйте». И беги отсюда. Подальше от города, помнишь?
– Но ты… как же ты? Они убьют тебя или повесят!
– Клеть одноместная. И… я уже мёртв для наружи. Моя луна разбилась, меня нет. Похоронен в индейской земле. Уходи, кому сказано! Я отвлеку их, чтобы о тебе забыли.
Убедившись, что парнишка ушёл вниз по лестнице, нуннупи спешно откупорил виски и выпил сразу полфляжки. Надо было торопиться – действие эфира на исходе, а проснувшийся Стэн будет только мешать. Зато пьяный, с его навыками солдата и бандита, очень даже пригодится.
– Долго нам ждать?.. – орали с улицы. – Выходи, да и делу конец!.. Зря надеешься от смерти отсидеться!..
«Когда же парень уйдёт?.. По времени, должен уже покинуть дом», – маялся нуннупи у простенка, держа карабин наготове и по голосам вычисляя, где укрылись осаждающие. С верхнего этажа он не мог угадать, что Баст выводит сонного, ошеломлённого повара.
Ну вот, крик паренька. Пальбы нет. Свободно пропустили. Дать ему время отойти – и можно начинать.
Поодаль от салуна, на задворках, Баст наскоро и крепко обнял негра:
– Оноре-Бальзак, я ухожу сейчас. Спасибо за всё. Ты меня кормил, жалел… спасибо!
– Постой… в одних носках! Оденься, холодно!.. Возьми еды! Басти, куда ты?
– Наверх. Я не здешний. За мной прилетят. Там… всё правильно, а здесь я больше не могу.
– Обещай, что ты с собою ничего не сделаешь!.. – но паренёк уже исчез во тьме.
Нуннупи допил виски, бросил фляжку. Радость и ярость охватили его. Прикладом вышиб окно, во всю силу гаркнул, чтоб знали – они имеют дело с капралом Старика Ли[5], мир праху его:
– Юг восстанет вновь!
На ночной улице грянуло. Тень выметнулась из окна, скользнула по козырьку над входом, упала у ступеней и – будто бесплотная, перемахнула улицу. Дистанция всего семь-восемь ярдов, шериф стрелял неплохо, но тут промазал – быстро двигался проклятый Кри, словно не человек, а команч или демон. В следующее мгновение Кри ногой вышиб его винтовку из рук, вздёрнул к себе за ворот – мужчину двухсот фунтов весом как пушинку:
– Где конь?
Зато не оплошал кузнец, понявший, что у парадного входа неладно. Едва завидев, что Кри треплет дольщика судебной премии, он для верности встал на колено и навёл свой полудюймовый «спрингфилд». В самую широкую часть мишени, как отцы учили.
А когда у тела Кри, лежащего с дырой в груди, спорили о делёжке – за меткий выстрел кузнец требовал ещё десять процентов, – хозяин салуна показал рукой в небо над крышей заведения:
– Гляньте-ка, опять там над расселиной чудесит.
В звёздной черноте, словно воздушный шар, вверх поднималась маленькая тусклая луна.
– Тоже невидаль!.. Вернёмся к делу – мои тридцать пять, и точка…
Термометр упал до двадцати по Фаренгейту, повозка с призом не спешила. В Сокорро они прибыли на четвёртый день, под вечер.
Возчиком взяли дядюшку Оноре-Бальзака, он же стряпал трём героям на ночлегах. Сама троица ехала верхами. Так достойней. Да и неуютно с мёртвым путешествовать.
Повар вывез из родной Луизианы полный багаж негритянских суеверий и духовных песен. Дорогой он негромко напевал «Сухие кости» или «Пойду к речке, помолюсь», а по вечерам рассказывал об ужасах, как положено у чёрных перед сном.
– Вот вы смеётесь надо мной, а я вам правду говорю. Он с виду помер, а ведёт себя не по-мертвецки. Нормальный покойничек смирный и тихий, а этот всё шепчет и шепчет. Самым что ни на есть южным говором. Порой и по-креольски, с этакой гнусавостью. Я молюсь, гимны пою, а он не унимается. Помер-то стрелок без покаяния, не исповедавшись. Зря я нанялся его везти; эта ездка гибелью души попахивает. Хозяин, надо доллар мне прибавить, фунтик табачку…
– Седой уже, а дурень.
– Хватит врать, лучше про королеву змей.
– И что же он тебе нашёптывает?
– Да всякое такое – мол, давай дружить, мы будем жить на великом просторе, на воле, охотится с индейцами, или построим придорожную таверну, купим лицензию на выпивку, я тебя не дам в обиду никому…
Озарённые костром, трое хохотали над его россказнями.
Должно быть, дядюшка обиделся, и больше о болтливом мертвеце не говорил. Дождался, когда бивуак стихнет, сгрёб уголья, завернулся в пыльник с пелериной и вытянулся возле догоравшего костра – ждать, когда поспеет картошка в мундире. Известно, повар ест последним.
Кругом на мили ни души, ночь и сон объяли землю.
Звёздный купол сиял вечными огнями, холод начал пробираться под одежду. Оноре-Бальзак бросил в жар недогоревшие ветки, палкой выкатил из золы горячие картофелины. Перебрасывая клубень с руки на руку, вновь начал бормотать:
– Где ж это видано, чтоб постояльцев убивать?.. Человек к тебе пришёл, а ты его ба-бах!.. Кто теперь у нас селиться станет? По всей прерии слава пойдёт быстрей ветра… А ведь он пришёл с деньгами, заплатил как полагается… Я его даже не успел попотчевать! Мог бы и безе с ванилью изготовить в лучшем виде – а уже нет человека.