– То же, что и мы, – буркнул Юрген. – Идут по своим делам.
– Каким делам?
Юрген не ответил. Вилли уцепил Курта под локоть и повлёк с площади на Зендлингерштрассе. Впереди, шагах в двадцати от них, двигалась группа людей, в прямоугольниках света с витрин беспорядочно мелькали тени. Неожиданно они замерли – группа остановилась. От неё отделился человек и, размахивая руками, громко заговорил. Другой нагнулся, зашарил ладонями по брусчатке, затем выпрямился. Курт был уже в десяти шагах, он узнал небритого верзилу в баварской шляпе с пером, того, который угощал в Хофбройхаузе пивом и обнимался с Вилли.
Небритый внезапно размахнулся и швырнул камень в витрину. С треском разлетелось стекло, осколки посыпались на мостовую. Верзила утробно взревел и рванулся внутрь. Остальные бросились за ним следом.
– Вилли, – прошептал ошарашенный Курт, – это грабёж. Сейчас здесь будет полиция. Бежим отсюда! Вилли…
– Полиция? – переспросил Вилли спокойно. – Не волнуйся, приятель, она уже здесь, – он мотнул головой вправо, туда, где под аркой мирно покуривали двое полицейских. – Никакого грабежа. А ну, пошли!
Вилли размашисто зашагал вдоль домов. Юрген, ухватив Курта под локоть, потянул его вслед. Они поравнялись с разбитой витриной, и Курт обмер. Он едва не задохнулся от ужаса. Витрина принадлежала часовой лавке Блюма, и сейчас изнутри доносились выкрики, звуки ударов и призывы о помощи. Через мгновение дверь лавки распахнулась, оттуда вывалился человек. Руки его были заломлены, лицо в крови, и Курт не сразу узнал старого Натана Блюма, который частенько бывал у них в гостях и распивал на кухне чаи с бабушкой Гретой.
– Помогите! – истошно закричал старый Натан. – Люди, помогите же, они меня убивают!
– Бог поможет, – верзила в баварской шляпе с пером вымахнул на крыльцо и левой рукой схватил Блюма за грудки. Хакнув, он с маху ударил старика в лицо правой. Ноги часовщика подкосились, он рухнул на мостовую, и верзила, подскочив, саданул его ногой в висок.
– Полегче, Крамер, – полицейские оторвались от стены, которую подпирали, покуривая, и неспешно направились к лежащему. – Этак ты его и в самом деле убьёшь.
– Одной сволочью меньше будет, – Крамер плюнул старику в лицо.
– Тоже верно, – согласился полицейский и повернулся к напарнику. – Ты как считаешь, Густав?
Густав меланхолично пожал плечами.
Крамер осклабился. Нагнулся, рывком оторвал тело часовщика от земли, вздёрнул. Удерживая вытянутой левой рукой за ворот, правой наотмашь полоснул по горлу ножом. Отпустил – мёртвый старик повалился навзничь, струя крови хлестанула Крамеру на ботинки.
– Умело сработано, – со знанием дела заметил Густав. – Как свинью. Ты вот что, Крамер. Моя Этель давно хотела настенные часы в гостиную, да цены всё что-то кусались. Ты там шепни своим.
– Яволь, – небритый шутливо приложил к шляпе ладонь, вытер ботиночные носки об одежду покойника и размашисто зашагал к лавке. Оттуда вновь послышались крики, на этот раз женские. Верзила распахнул входную дверь и нырнул вовнутрь.
– У старой падали две дочки, – задумчиво сказал Густав напарнику. – Экая жалость, что мы сейчас на работе.
У Курта закружилась голова. Его вновь едва не стошнило. То, что происходило рядом с ним, было ужасно. Это было немыслимо, невозможно. Курт обернулся к Юргену.
– Уйдём отсюда, – прошептал он. – Это… То, что здесь творится, чудовищно.
– Слюнтяй, – Юрген презрительно сплюнул на мостовую. – Говорил ведь не брать тебя, нечего таким, как ты, здесь делать.
– Долго вас ждать? – сердито закричал из темноты Вилли.
Курт на ватных ногах поплёлся на голос. Вилли сосредоточенно отдирал от стены сливное колено водосточной трубы. Юрген подскочил, с разбегу своротил трубу ногой, и Вилли, вооружившись обломком, прыгнул к витрине ювелирной лавки Фишера. Ударил с размаху и шарахнулся в сторону, чтобы не попасть под град обрушившихся на мостовую осколков.
Юрген, воровато озираясь, принялся набивать карманы выставленными на полочках экспонатами.
– Брось, это стекляшки, – Вилли ухватил Юргена за ворот пальто, выдернул из разбитого проёма наружу. – Драгоценности у него наверняка внутри, в сейфах. Мы ими потом займёмся. Эй, Петер, Отто, идите сюда!
Из темноты материализовались двое. Обоих Курт знал – белобрысый вертлявый Петер жил с ним по соседству и то и дело оказывался в полиции за хулиганские выходки. Чернявый, лупоглазый, с дегенеративным лицом Отто приходился Петеру то ли сводным братом, то ли двоюродным. Он был старше остальных и успел уже отсидеть пятилетний срок за грабёж.
– Сейчас будет потеха, – обещал Вилли. – Есть тут один жирный хряк. Поможете, если что?
– Как не помочь, – гоготнул Отто и выудил из-за пазухи выкидной нож. Щёлкнув, хищно блеснуло в фонарном свете узкое лезвие. – Был хряк, будет боров.
Курт бессильно сполз спиной по стене. Он перестал воспринимать происходящее, оно казалось ему жуткой, противоестественной фантасмагорией, страшным и неимоверным кошмаром.
В дверях кондитерской появился Арон Берковиц. Огромный, нечёсаный, в ночной рубахе и полосатых кальсонах, он застыл, непонимающе глядя Курту в лицо. Затем отвёл взгляд, потряс головой и, неловко ступая, пошёл к нему.
Петер вывернулся из темноты, с размаху нанёс Арону удар справа в челюсть. Берковиц даже не покачнулся, лишь с силой толкнул Петера от себя, и тот, взвизгнув, вмазался спиной в стену. Отто подскочил, снизу, исподтишка, всадил в Арона нож. Тот ахнул, кулаком в лицо свалил Отто, схватился за распоротый живот, недоумённо глядя на кровь, хлынувшую на ладони из раны.
– Курт, – ошеломлённо пробормотал Арон. – Это что же такое, Курт…
– Не надо! – бессильно шептал Курт. – Вилли, не надо! Пожалуйста!
В пяти шагах слева Вилли наводил пистолет. Его румяное, открытое мальчишеское лицо походило сейчас на злобную маску. Рот перекосился, мокрые от пота русые волосы прилипли ко лбу, серые глаза сузились и взглядом упёрлись в мушку.
– Не надо! – Курт на четвереньках бросился к Вилли.
«Вальтер» в руке у Вилли рявкнул раз, другой. Пуля угодила Берковицу в плечо, вторая ужалила в грудь. Арон пошатнулся, грузно упал на колени. И повалился лицом вниз.
– Арон! – Дебора, босая, простоволосая, в прозрачной ночной сорочке по щиколотки, бежала от лавки к брату. – Аро-о-о-он!
Юрген метнулся Деборе наперерез, поймал за рукав сорочки, рванул на себя. Вилли подскочил сзади, ухватил за волосы, намотал их на ладонь. Дебора страшно, отчаянно закричала, и Юрген, влепив ей пощёчину, одним движением разорвал сорочку сверху донизу.
– Тащим её в дом, – крикнул Вилли. – Курт, помогай, ты же давно хотел эту сучку. Парни, там ещё две еврейские потаскухи, на всех хватит!
Курт не знал, сколько времени просидел в полузабытьи. Изнутри надрывно, захлёбываясь, кричала Дебора. Когда крик, наконец, оборвался, Курт, цепляясь пальцами за стену, с трудом поднялся на ноги. На негнущихся ногах побрёл к входной двери, споткнулся о порог, упал плашмя на пол, расшиб лицо, но даже не почувствовал боли. Оттолкнувшись от пола, встал на колени.
Четырнадцатилетняя Юдифь Берковиц, нагая, с вспоротым животом лежала на боку в двух шагах. Внутренности вывалились наружу, в скрюченные руки Юдифь, растеклись по полу кровавой склизкой требухой. У торцевой стены Петер и Отто смертным боем избивали пятнадцатилетнюю Эстер. Отдуваясь, молотили кулаками, не позволяя упасть. Кровь с разбитого лица девушки заливала обнажённое тело, потом она, наконец, рухнула на пол, и Отто, примерившись, лезвием выкидного ножа крест-накрест раскроил Эстер живот.
Не вставая с колен, Курт ошалело глядел на распятую на полу, распластанную под Вилли Дебору и на ухмыляющегося Юргена, в ожидании своей очереди тискающего её грудь. Глядел до тех пор, пока подскочивший Петер не схватил его в охапку и не вышвырнул из кондитерской прочь.
– Пошёл отсюда, щенок, – напутствовал Курта Петер. – Сопливый слизняк.
Эта страшная ночь с восьмого на девятое ноября тысяча девятьсот тридцать восьмого года, ночь, которую позже назвали Хрустальной, сломала Курта. Она снилась ему в кошмарах долгие пятьдесят лет. Снилась на подступах к Варшаве и Риге. Снилась на передовой под Сталинградом и в окопах под Курском. На больничной койке под Кенигсбергом и в бараке для военнопленных под Оренбургом.
Лишь много лет спустя, вернувшись после плена в Германию, Курт осознал, чего он лишился тогда, в далёком тридцать восьмом, когда мог бы вмешаться, не дать, не позволить, уберечь, но умудрился не сделать ничего. Хрустальная ночь выбила из него душу. Растоптала её, исковеркала, искалечила и заменила другой.
Несмотря на то, что время близилось к полуночи, Мариенплац был на удивление многолюден. Люди толпились между Старой и Новой ратушей; кто-то держал в руках свечи, кто-то, в основном молодёжь – плакаты с надписями, в которых неизменно фигурировало слово Kristallnacht.
«И правда, сегодня же восьмое», – запоздало вспомнила Ханна.
Ночь с восьмого на девятое ноября. Ночь, когда Германия скорбит о давней трагедии и кается в совершенном преступлении.
Когда до узкого дома с вывеской «Отель» и нелепым балкончиком, опоясывающим второй этаж, остался десяток шагов, Ханна на ходу оглянулась. Вольф и Мансур, как ожидалось, двигались следом. Они наверняка возьмут под контроль фойе и парадный вход, но вряд ли информированы о ведущем в соседний двор чёрном. Акция вступала в решающую фазу – Ханна мобилизовалась. Ещё десять, от силы пятнадцать минут, и…
Звон бьющегося стекла за спиной оглушил Ханну. Она вздрогнула, обернулась. У витрины соседнего магазина стоял уже знакомый ей здоровяк. Он держал в руках обломок водосточной трубы и с одобрением глядел на острые осколки на брусчатке. Востроносый маячил рядом.
Ханна замерла. Дверь кондитерской со стуком распахнулась, на пороге появился чернобородый детина, предлагавший ей несколько часов назад заварные пирожные. Откуда-то из темноты вынырнули ещё двое, один пытался ударить бородача кулаком в лицо, но тот отшвырнул его, и тогда другой по-бандитски, исподтишка, пырнул чернобородого ножом в живот. Ханна ахнула и миг спустя увидела, как здоровяк бросил трубу и потянулся к пистолету.