Я застыл от страха, окончательно утратив способность что-либо думать. Вот так же со мной было, когда громила Алибо приставил однажды нож к моему горлу. Это в кино герои умело отбивают руку с ножом, а потом побеждают нападавшего. Я же превратился в статую. Стоял и чего-то ждал, пока по шее вниз, к ключицам текла тонкая горячая струйка, и ещё одна такая же теплая – от паха вниз по ногам. А когда Алибо всё же опустил лезвие, я понял, чего я ждал. Я ждал, когда всё закончится. Мне было настолько страшно, что я был готов умереть, лишь бы не испытывать такого страха. Теперь всё повторялось точь-в-точь. Я замер, чувствуя, как гулко толкается в висках кровь, наподобие паровозного поршня. И ждал смерти. Но маска просто вглядывалась в меня, под громовое молчание зала. Сейчас всё, и потолок, и стены, всё давило меня, заставляло чувствовать себя маленьким, слабым и беззащитным.
А потом пришла обида, потому что я не виноват, что кто-то решил шарахнуть по каким-то ледникам ядерной ракетой. Но это как с клопами, с которыми я познакомился в ночлежке для бездомных, – если вас укусит один, вы начинаете давить всех сразу, хотя прочие вас не трогали. Потом пришелец повернулся к Вестнику, и они обменялись взглядами, будто провели короткий беззвучный разговор.
И Вестник кивнул, а потом шагнул к кафедре…
Вслед за первым изумлением пришло другое. Оно больше походило на шок. В первые секунды это было похоже на контузию, когда тебе как следует прилетело, в голове звон, и ты вроде бы видишь, что происходит, вот только не слышишь и ни черта не понимаешь. Ортон запомнил, как дрожала челюсть у Уотерса, и хотелось залепить ему пощечину. Ведь на них все смотрят. Смотрят – и злорадствуют. Калифорния и Орегон! Хотя, досталось не только им одним. Краем уха он уловил изумленную фразу китайского атташе по поводу исчезновения Тибетского нагорья. С Эверестом вместе. Что ж, кажется, проблема независимости Тибета решена. Раз и навсегда. Кто следующий?
А потом они увидели существо, которое вначале показалось Ортону родственником Чужого, из фильма Ридли Скотта, у того тоже были какие-то гибкие непонятные конечности и маленькие ручки, как у хищного динозавра. Вернее, перед ними одновременно появилось сразу два таких существа. Это было какое-то наваждение, столько невероятных новостей за один день не укладывалось в сознание, оттого разум пробуксовывал, наткнувшись на такое явное противоречие всего, что знал генерал с тем, что он сейчас видел.
Эти чудовища красовались на сцене недолго. Минуту, может, две, одно из них наклонилось к мальчишке арабчонку, и тот, похоже, пустил струю в штаны от страха, что ж, в такой ситуации простительно. Потом существо переместило свою зеркальную продолговатую морду к посланнику. Застыло так на несколько мгновений, и затем исчезло, будто его и не было.
Когда временная глухота прошла, Ортон побоялся всеобщей истерики. Но все-таки не зря сюда позвали именно их: по залу прокатилось несколько криков, но и всё.
Гнев – единственное иногда спасение, та искра, что способна вновь запустить разум. Но всё же его пришлось обуздать. Впрочем, имеет ли это хоть какое-то значение? Им явно дали понять, что они оказались лицом к лицу с силой, которую действительно не победить. Всю свою жизнь он знал, что это невозможно. Еще сегодня утром он знал, что это невозможно. Ещё восемь часов назад он знал, что такое невозможно. А теперь всё изменилось…
Президенту вряд ли нужно звонить – Сам наверняка уже спрятался в бункер. У Ортона не осталось родственников, которых следовало бы спрятать. Да это уже стало неважно. Минуту спустя Уотерс доложил, что связь пропала. Вся. Их отрезали от мира. Потом это же самое подтвердил посланец, сообщив, что предложение дромонов остается в силе, и земляне могут выбирать или резервацию у себя на планете, или новый дом, из которого им придется самим выжить прежних хозяев. Пожалуй, оставалось единственное.
Выбрать.
– Я предлагаю, – чуть дрогнувшим голосом сказал французский министр, – устроить дебаты для того, чтобы решить ситуацию наилучшим образом.
Дебаты, надо же. Регламент. А ведь, судя по всему, эти ребята собрались отправить нас в тартарары. Но в преисподнюю надо сходить цивилизованно, дискутируя, с чашечкой кофе в руке, думал Ортон.
– Кто желает высказаться?
Сначала пожелал чиновник Европарламента. Рассуждал он долго, красиво, так, что минут через десять все начали зевать. Для Брюсселя это было бы нормой – витиевато, много и ни о чем. Выходило из его рассуждений, что переселяться на отдельную территорию, которая многих не сможет вместить, противоречит принципам равенства и братства, как и нападение на суверенное население другой планеты, но что именно он предлагает, так никто в зале и не понял. В конце концов, ему вежливо напомнили, что он тут не один. Следующим был француз. В своем красноречии он даже превзошел предыдущего оратора. И полностью совпал с ним в выводах. То есть – не сделав никаких предложений, повторил, что ни один из предложенных инопланетной расой вариантов категорически не подходит. Ортона, и не его одного, это начинало бесить.
На трибуну легко вскочил министр обороны Израиля. Он рассусоливать не стал.
– В тридцать восьмом прошлого века моему прадеду в Польше умные люди сказали, что становится все хуже и надо бежать. Мой прадед решил, что он самый умный, и не побежал. Думаю, вы себе представляете, чем это закончилось. Так что у меня одно предложение – улетать, пока нам это позволяют. С местным же населением… мы договоримся.
– С Палестиной уже договорились, – буркнул кто-то с задних рядов, а слева от Ортона прошептали на русском: «Если в кране нет воды…»
Ортон даже мог бы его понять. Черт, он всегда мог понять здоровую паранойю.
Но перед этим клоуном… Да что клоун! Сами инопланетяне! Тот из них, что проявил интерес к арабчонку. Инопланетная скотина! Он даже не поговорил с присутствующими в зале. Он даже… Да ему плевать! Он… Выходит, вот так они нас видят. Займут нашу землю, а того, кто будет очень хорошо себя вести – заберут к себе и будут вот так на поводке водить по чужим планетам…
Поняв, что теперь вся судьба мира находится только в их, и ничьих больше руках, публика в зале закипала, как кофе в турке, наверх пошла пена старых обид, и один за другим раздавались голоса:
– …соглашаться на эвакуацию…
– Если они еще предлагают… Если не передумали…
– Зря, зря мы кинули эти бомбы…
– А все эти, мировые жандармы…
– А как же та, другая раса? – звонко спросил кто-то. – Может, не всё так плохо?
– Да, неужели не договоримся?
Не договоримся, мрачно подумал Ортон. Но его, потомка первых поселенцев Айовы, которые когда-то выбили оттуда индейцев, это не пугало.
Трясущийся Менаж, убегавший из зала по какой-то надобности, вернувшись, рассказал мне, что там, за стенами замка, совсем рядом с островом, выросли волны – высотой до неба. Замерли и стоят стеной вокруг Йе, будто что-то их удерживает. Вода журчит, нагоняет жути, говорил Менаж, будто с этих водяных гор стекают ручьи. И что нас отрезали от мира. Вот ведь глупость. Вода стекающая с воды. Но вслух я такого не сказал. Всё же я был благодарен старику, если бы он меня сюда не притащил, я бы даже не понимал, что наступает конец света. А ещё я отметил, что теперь Менаж не боялся подойти к Вестнику.
– Ты это… – шептал он мне на ухо. – Замолви обо мне словечко перед своим другом, ладно? Вдруг выгорит, и кому-то удастся спастись… А если нет, хотя бы за дочь мою и её мужа, я своё пожил, но они… Ты сам видел, красивая пара…
Я видел. Пара действительно ничего. И жених приятный, не доставал меня глупыми просьбами, не корчил главного. Но с чего это Менаж решил, что я с Вестником могу быть друзьями? Оказалось, не зря он пробыл дворецким два десятка лет. Умел, ох умел старик в людях разбираться.
– Что ж, скоро всё закончится, – сказал мне Вестник. – Но ты не бойся.
– Это почему? Всё случится очень быстро? Мой друг сказал, там волны, если обрушатся… Но лучше, наверное, застрелиться, у охраны есть оружие, так что…
– Волны – чтобы гасить вибрации. Там сейчас трясет землю так, как давно уже не трясло. Это же не просто – горы новые выращивать. Они делают что-то вроде лопастей, будут разгонять землю, или как-то на атмосферу воздействовать, я не знаю, хотя видел такое пару раз. Где-то убираем, где-то добавляем. Как дети из пластилина лепят новые домики из старых…
– А может, наши согласятся на резервацию? Может, это ещё не конец?
– Не согласятся, я вижу их мысли. Или всё, или ничего, так многие решали. Мы, конечно, возьмем с собой часть населения, дромоны – не изверги. Есть места, где обитают представители разных цивилизаций…
– Это как в заповедниках дикие животные, да? Как обезьяны или всякие тигры?
– Каждой твари по паре, помнишь такое? Я вот помню… Я стар, Фади, очень стар. Я помню те времена, когда люди летали на крылатых ящерах и плавали под водой в чреве огромных животных. Я помню тот потоп… Тот, кто выбрал меня, спас многих. И ты спасешь многих. Не сейчас. Сорок поколений спустя вы вернетесь на землю, и будете строить новый мир. А ты встанешь на моё место… потому что я выбираю тебя.
– Но кого же мне придется спасать, если сейчас вы всех уничтожите? А эти ваши правители, или кто они такие, что появлялись только что, они…
– Они совсем не правители, – тут Вестник засмеялся, хотя, чего смешного в том, что вот-вот исчезнет целая цивилизация? – Это обычные работяги, инженеры, которых отправили вперед, подготовить планету к прибытию капсул с переселенцами. По дороге мы наткнулись на другую планету, которая вполне могла бы подойти людям, но по каким-то там спектрам их солнце не подходит самим дромонам. Кстати, по той же причине они не могут остаться на Земле навсегда. Так что для них это тоже вынужденная мера. Звезды они переделывать не умеют. Пока не умеют. И я убедил их спасти часть землян. Совсем небольшую часть. Я хотел спасти всех, но мне сказали, что это займет много времени, и его не хватит на выполнение основной работы. Пульсар не станет ждать, он уже оживает. А нам потребовались бы десятки рейсов с Земли на новую планету. Тогда я попросил, чтобы спасли хотя бы маленькую часть, тех, кого можно будет отправить одним рейсом. Но дромоны предложили вариант с резервацией, чтобы проверить, а вдруг у вас и в самом деле настолько развитая цивилизация, готовая к межзвездному братству, что есть смысл вызвать другие корабли и попытаться осуществить массовую эвакуацию. Но вы оказались не готовы. И приняли неверное решение. Мне жаль, Фади.