Ужасно было то, что после известия о гибели мужа Поля стала вдруг получать задержавшиеся письма от него. Каждый день они приходили, помеченные давним сроком, полные бодрости и надежды.
— Почтальон говорит: «Пляши!» А я ему: «Давай! Еще одно от покойника!»
Она обвела комнату потухшим взглядом. Теперь ясно обозначилось ее сходство с матерью.
— Все уже кончилось. Для всех придет мир, только не для меня!
Катя чувствовала, что нельзя утешать. Плотина могла в любую минуту прорваться.
— Ты поешь, чаю выпей…
— Один только год я с ним пожила, — говорила Поля, глядя в стену, — даже меньше. Ушел в армию, и все. И в девятнадцать лет я уже была вдова. Боже мой, какая длинная жизнь!
Катя поправила разметавшиеся Полины косы.
— Ешь, милая. Надо ребенка позвать.
К счастью, Фроси не было дома. Никешка спал, а маленькая девочка играла на полу. Пристально посмотрев на Полю, она произнесла негромко, но уверенно:
— Чужая.
— Кто это? — встрепенулась Поля. — Что она сказала?
Катя вздохнула.
— Теперь, Полюшка, надо тебе наверх идти, осмотреться. Я все там вымыла, убрала. Пойдем, провожу.
— Опять на лестницу? — в испуге шарахнулась Поля. — Одна!
— Не одна. У тебя дочь есть. И я тут с тобой. Пойдем, милая.
И, опираясь на Катю и держась рукой за перила, Поля стала тяжело взбираться на лестницу, по которой три года назад легко и весело бегала вверх и вниз.
Глава втораяВСТРЕЧА
Маша готовила уроки у Шариковых.
Все были дома, но она уже привыкла заниматься на людях, и даже детский плач не мешал ей, только она быстро уставала.
Дни проходили однообразно. В очередях приходилось стоять так же, как и в Свердловске, и вставать до рассвета. И к новой школе Маша привыкала с трудом.
Собственно, школа была прежняя, но теперь девочки учились отдельно от мальчиков. Это не сблизило девочек, но высказывать свое огорчение они стеснялись.
Как-то пришла к Шариковым учительница, оставшаяся в мужской школе.
— Что же это такое? — начала она, едва раздевшись и садясь на тахту. — Что это такое, я вас спрашиваю?
Она старалась говорить как можно тише и косилась на Машу, но не могла сдержать негодования, а может быть, и подумала: пускай и молодежь слушает!
— Теперь уж не одно поколение будет погублено. Утратится самое ценное: то-ва-ри-ще-ские отношения. А это надо прививать с детства.
Вера Васильевна тоже покосилась на Машу и прошептала так, что Маша услыхала последние слова:
— …охраняет чистоту нравов.
— Вздор какой! — уже громко сказала гостья, по-видимому окончательно решив не скрывать своего мнения от Маши. — Сколько лет я преподавала в советской школе и никогда не замечала, чтобы нравы были плохи. А вот теперь ожидаю… самого ужасного. И что это за особый подход, позвольте спросить?
Алексей Иванович пока не высказывался. С наигранной бодростью он спросил Машу:
— Разве это не замечательно, что вы, девицы, владеете всей школой, а? Так сказать, царство амазонок?
Маша подняла голову от тетради.
— Раздолье, а, Машенька? Никто не обижает, не кичится перед вами.
— Меня и раньше не обижали. А теперь как раз…
— Где же это? В школе некому.
— На улице. Мало ли где…
— Вот увидите! — с живостью подхватила гостья. — Пройдет какое-то время, кое-где и чадру наденут. И умыкать начнут. Не хочу предсказывать, но катимся мы к домострою.
Шариков был доволен ответами Маши. Ему также была не по душе реформа. Он преподавал еще в дореволюционной гимназии и не любил ничего напоминающего то время.
— Разве этот наш разговор что-нибудь изменит?
Но Вера Васильевна решительно сказала Маше:
— Пора сделать перерыв. Может быть, погуляешь?
Маша стала убирать со стола.
Ее мучило недовольство собой. Как ни тяжело было в чужом городе, но там она жила напряженной, интенсивной духовной жизнью. А здесь все стало так обычно, буднично, и сама она, без музыки, без воспоминаний и борьбы с собой, обыкновенная девочка, задавленная бытом, раздражительная, мелочная…
Как будто вынужденное соседство с Фросей заслонило весь мир, и ненависть к спекулянтке — ее единственная страсть. Еще немного, и она станет такой же, как Варвара, с ее вечной злобой против всех и недоверием.
И главное, раздражение против Фроси переходило и на других, ни в чем не повинных. На днях в трамвае, неожиданно для себя, Маша накинулась на чужую старушку:
— И зачем вы только ездите, не понимаю!
Она ужаснулась своей грубости раньше, чем старушка подняла на нее выцветшие, покорные глаза:
— Что ж, доченька, мотаюсь: нужда велит.
Кровь бросилась Маше в лицо. Она выпалила извинение и стала протискиваться к выходу, хотя только недавно села. Кто-то бросил вдогонку: «Ну и молодежь!» — «Смена!» — иронически прибавил пожилой пассажир.
Увидал бы ее сейчас Володя Игнатов! Он сказал однажды: «Думаешь, легко быть человеком?»
Ох, нет, не легко. Но нужно, нужно…
Приехал в кратковременный отпуск Битюгов, и всем стало легче. Всем, только не ему — это было заметно. С какой-то преувеличенной энергией он стал устраивать дела соседей.
— Что это у вас делается? Одна подлая баба терроризирует весь дом, а вы молчите. Ну-ка, проверим, кто она такая.
Фрося стала осторожнее, не скандалила больше, даже начала со всеми здороваться. Но по заявлению жильцов (Битюгов настоял на этом) спекулянтку захватили прямо перед ее уходом из дому со всеми ее товарами, запиханными под платок, и увезли куда следует. И Фроська исчезла на пять лет, — с облегчением узнали соседи. Но оставшийся на свободе ее муж, Никеша, водворил у себя куму, не менее ядовитую, чем Фроська.
…Суд, тяжба… И много любопытных. У Маши срывался голос. Никеша стоял перед судьей, опираясь на костыль и прижимая к себе ревущую дочку. Он доказывал, что на войне потерял ногу. Кума голосила. Судье было скучно от этого дела, похожего на все квартирные дела. Обеим сторонам было брезгливо предложено мириться.
Битюгов, заступник Снежковых, должен был через день снова уехать на фронт. Несправедливость судьи-женщины, от которой можно было ожидать большей чуткости, и, главное, это предложение мириться, оскорбительно уравнивающее честных людей с мошенниками, пострадавших с нападающими, — все это ужасно подействовало на Катю. Она запальчиво отвечала судье и расплакалась. И на обратном пути все повторяла:
— Какой же мир? Мы же управы ищем, правды!
К тому же она сильно ослабела от перенесенного гриппа и еле дошла домой.
Вечером с ней сделался припадок удушья.
Маша побежала в аптеку — вызвать по телефону «неотложную». Как всегда, было темно, хоть глаз выколи. Она поскользнулась, чуть не упала.
Заведующая аптекой, которая помнила Машу ребенком, сама позвонила и обещала до прибытия доктора пойти вместе с ней к больной.
Пока она собиралась, Маша ждала у кассы. И вдруг увидала Андрея Ольшанского. Он смотрел на нее:
— Неужели это ты? Так выросла!
Он протянул ей руку, крепко пожал.
— Погоди, сейчас выйдем вместе.
Она не помнила, что отвечала. Только спросила:
— Ты получил мое письмо?
— Получил. — Он сказал это ласково.
Заведующая была уже готова. Маша убежала, не простившись.
Пожилой врач выслушал Катю, но на его лице ничего нельзя было прочитать. Он отдернул занавеску, оглядел комнату, полураздетую девочку и злорадно-любопытствующую куму.
— Эти здесь… постоянно?
— Да, — ответила Маша.
— Утром прибудет машина. Поместим в больницу.
— Как?
— Ночью посидите возле больной.
Часы пробили два.
«Что же это? — думала Маша, сидя на стуле у кровати при свете затемненной лампочки. — Отчего я так радуюсь? Должно быть, я последняя дрянь».
Катя открыла глаза.
— Доченька, шла бы ты к Поле.
— Потом, потом.
— Лечь-то негде… Господи!
«Вот и хорошо, что я ему написала. Ах, какой он красивый!»
— Маша…
Голос был слабый, тревожный…
— Помнишь, в Свердловске одна девушка играла. В клубе…
Маша сразу поняла, о чем речь.
— Да, мамочка. Она и работала, и училась.
— А так можно? Можно?
— Конечно. Елизавета Дмитриевна устроит.
— А… когда она приедет?
— Скоро. Теперь все приезжают.
Больная закрыла глаза. Маша уселась поудобнее.
«…и как у меня забилось сердце…»
— А что он сказал, этот доктор? Что у меня?
— Ничего особенного. Обыкновенный грипп. Он тебя забирает из-за соседей.
Катя приподнялась, села на кровати.
— Маша, — начала она с какой-то торжественностью, — ты должна мне обещать.
Ее большие глаза казались еще больше.
— Ложись, ложись! — испуганно зашептала Маша.
— Ты должна заниматься. Я виновата… Но все равно ты должна.
— Да, да.
— Нет, ты обещай.
— Обещаю, мамочка. Как только она приедет, все сделается.
— Ты дай мне знать. Я ей скажу…
— Ты можешь быть совершенно спокойна.
Катя положила голову на подушку и закрыла глаза.
— Одна только надежда на нее…
Снова пробили часы.
— Ничего-то я не смогла, — шептала она, лежа с закрытыми глазами, — ничего не сумела…
Она скоро заснула; ее дыхание стало тише. Маша пощупала лоб, жара не было.
«Что он сказал?» — в страхе припоминала она. Доктор прошептал что-то заведующей аптекой, до Маши донеслись непонятные и тревожные слова: «Расстройство компенсации». — «Септический?» — спросила заведующая.
Доктор снова сказал что-то… «При эндокардите, — прибавил он, — такая картина…» Дальнейшего Маша не слыхала.
Она испугалась тогда, не понимая значения слов. И теперь, вспоминая, встревожилась еще сильнее.
Но мать дышала ровно. Маша со всех сторон подоткнула одеяло. Приступ страха постепенно проходил.
Через час, поправляя подушку, она думала:
«Не знаю, может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, он был рад. Зачем ему притворяться?»