. До самого обеда звонили девушки из общежития и мастерской, справлялись о новорожденной и предлагали красивые имена, вроде Эльвиры и Сильвы.
Чуткая от природы, Катя догадалась, что дело тут не просто: вмешалась чья-то добрая душа. Ну что же: кто-то подумал о ней.
И она стала поправляться.
Потом пришла еще одна радость: в квартире, где жила Полянская с восьмилетней дочкой Полей, освободилась комната и заведующая мастерской выхлопотала ее для Снежковой. Возможно, что и Розалия Осиповна просила об этом. После общежития — отдельная комната! Теперь, став на ноги, Катя решила выписать из деревни младшую сестру.
Так после горя приходит облегчение. Грех жаловаться. Единственное, что тревожило Катю, — это то, что за последнее время Маша сильно вытянулась, стала выше матери и тетки, но никак не поправлялась, не полнела. Не слишком ли она устает? Уже пятый год Маша учится музыке, и на днях учительница прямо сказала, что это должно в будущем стать Машиной профессией.
Даже непонятно, в кого она уродилась, такая музыкантша? Разве в беспутного отца — баяниста, который бросил дочь до ее рождения? Еще во втором классе учительница пения обратила внимание на Машу и направила ее в районную музыкальную школу. Там Маша сыграла по слуху пьеску, под названием «Грустная песенка», и мелодию «Мой Лизочек». Учительница сказала, что аккомпанемент к «Лизочку» Маша подобрала сама.
Катя даже испугалась немного. Где же девчонка выучилась играть? Неужели в школе, на переменках? Елизавета Дмитриевна Руднева, преподавательница музыкальной школы, стала хлопотать в Музпрокате о пианино. А пока Маша занималась у нее дома.
Снежкова приходила за дочерью к самому концу урока, чтобы не мешать. Но учительница часто заставляла девочку повторить пьесу.
— Знаете ли, какое свойство я открыла в вашей дочери? — сказала она однажды. — У нее так называемый цветной слух.
Катя робко подняла глаза.
— Мне трудно объяснить вам это явление. Могу только сказать, что, слыша некоторые сочетания звуков, такие люди видят определенные цвета. Ну-ка, Машенька, покажи свой спектр.
Маша взяла несколько аккордов.
— Это красный цвет, — сказала она, повернувшись к матери.
Потом пробежалась быстро по клавишам и прибавила:
— А это — зеленый.
И Кате действительно почудилось что-то зеленое, вроде змейки.
— Такой слух был у Римского-Корсакова, — с гордостью сообщила Елизавета Дмитриевна. — А также у Скрябина.
Снежкова постеснялась спросить, кто они такие, но и она почувствовала гордость.
Через восемь месяцев привезли прокатное пианино. Варвара, как и следовало ожидать, не одобряла эту затею с музыкой, но ей пришлось подчиниться новым порядкам: на этот раз старшая сестра решительно объявила свою волю.
Катя не осмеливалась давать оценку самой музыке. Все, что играла Маша, даже гаммы, было для нее священно. И если Кате нравилась какая-нибудь мелодия, это даже пугало ее.
Так странно сознавать, что родная дочь, которая целиком от тебя зависит, — особенная личность, талант. Как же учить ее уму-разуму? Не она ли тебя научит? Курица высидела орленка…
Эти мысли тревожили Катю, но она повиновалась инстинкту: не вмешиваться в то, что ей недоступно, зато не жалеть сил в том, что в ее власти.
К двум часам она стала с волнением прислушиваться. Вот они, знакомые, легкие шаги. И еще чьи-то. Пожалуйста, милости просим.
Соседский мальчик Митя Бобриков понуро шел за Машей. Он выглядел хуже, чем всегда. Катя подавила вздох. Митя жил в одной комнате со старшей сестрой и ее мужем. Грудной ребенок пронзительно кричал по ночам. Мать уносила его на кухню и ходила с ним иногда до утра. Муж вымещал свою злость на Мите, и, когда бывал дома, Митя отсиживался у соседей. Даже Варя была с ним мягка, насколько позволял ее характер.
От обеда он отказался и молча уселся в углу. Маша взглянула на мать и медленно покачала головой.
Обе они отлично понимали друг друга, хотя мало разговаривали. Но между ними не прерывался немой внутренний разговор.
Маша рассеянно ела, заглядевшись на светлый кружок, прыгавший по стене.
Кто-то на дворе забавлялся. Катя тоже следила за солнечным зайчиком. А Митя не смотрел.
Пробили часы.
Катя встала.
— Ухожу, — сказала она с виноватым видом. — Уберешь все и вымоешь посуду.
Маша кивнула. Она слышала другие, непроизнесенные слова, полные нежности.
И она ответила:
— Хорошо, уберу.
Но этот ответ означал многое, и он успокоил Катю.
Глава пятаяСОБЫТИЕ
На другой день произошло то, чего многие во дворе ждали: в новый дом стали приезжать жильцы.
Было воскресенье.
Любопытные столпились на улице. Варя уже несколько раз прошмыгнула мимо грузовиков с мебелью, потом прибегала на кухню. Но соседи держали себя с достоинством: Вера Васильевна Шарикова только раз выглянула в окошко и сказала:
— Ей-богу, Варя, вы преувеличиваете. Какая там роскошь — один скарб.
И принялась еще усерднее прибирать на своем столе.
А художница Женя Грушко встретила во дворе свою старинную знакомую, Аду Петросян, с которой когда-то училась вместе. Муж Ады, инженер Ольшанский, получил в новом доме квартиру. Ада наблюдала, как переносили вещи…
— Женька! Значит, ты живешь здесь?
Она покосилась на флигель, который казался сейчас неправдоподобно убогим. В последнее время он словно врос в землю.
— Я так рада, Женечка! Ты работаешь, я знаю. А я бросила — семья. А ты ни капельки не изменилась.
Все, что она говорила, было некстати. Одинокая Женя с сыном на руках не могла не работать. Бестактно было сказать ей, перенесшей столько горя, что она ни капельки не изменилась. Каждое слово отзывалось фальшью, и Ада это чувствовала.
Три года назад, когда мужа Евгении Андреевны арестовали, Ада постепенно стала отдаляться от нее, и затем знакомство само собой прекратилось. И все же она обрадовалась, увидев Женю в Москве.
И опять посыпались торопливые вопросы:
— Как Витенька? Совсем большой стал? В каком он классе?
— В седьмом.
— А посмотрела бы ты на Андрея! Он уже в девятом.
— Напрасно ты смущаешься, Ада.
— Голубчик, если бы ты только знала…
— В конце концов мы были с тобой не так уж близки, а рисковала ты многим.
— Главным образом, я из-за мужа. У него такое положение. Но мы справлялись… о тебе. — Ада приложила платок к губам. — Скажи мне только: ты не получала известий?
— Нет.
— Ни разу?
— Ни разу.
— Может быть, это как раз и значит… что есть надежда.
— Довольно странное предположение. Но тебя ждут. И мне пора.
Рабочие уже выгрузили все вещи.
— Извини, — засуетилась Ада. — Но я обязательно зайду навестить тебя, и скоро.
И она значительно кивнула, а Женя пошла к воротам.
В стороне двое мужчин обнимали друг друга.
— Значит, это ты! — восклицал Битюгов. — Тульский беспризорник!
— Он самый.
— Как тесен мир! Я говорю Оле: «Это он, Николай Вознесенский, я не могу ошибиться, хоть и двадцать лет прошло». Ты откуда же свалился? Из Харькова?
— Точнее говоря, из Рима. Там был конгресс. А вообще я жил в последнее время в Новосибирске.
— Ну и ну! Помнишь смоляной котел у Биржи труда?
— Уютное местечко, как не помнить!
— А все же спасало от морозов.
Лицо у Вознесенского усталое, в мелких прожилках, и волосы уже с легкой проседью, хотя он старше Битюгова всего на четыре года. Но он моложав, как все белокурые. И по его сухим чертам можно узнать прежнего подростка.
— А мы читали о тебе, Николай. Ты получил орден. Я так обрадовался, у меня гора с плеч. Значит, туберкулез уже не так страшен?
— Именно не так. Но страшен. Впрочем, дело идет на лад.
— Да-да. И я в тебе кровно заинтересован. Моя Оля… Ну, да мы еще успеем переговорить.
Трое из флигеля — Витя Грушко, Маша и их подружка Дуся Рощина — стояли во дворе и смотрели, как заселяется новый дом.
— Там везде газ, — сообщала толстенькая Дуся, — примусов нет, на кухне тишина. И мусора — ни-ни. Откроешь дверцу, бросишь, чего не надо, — ветерок подхватит, и все.
— Абсолютно преувеличено, — с важностью заметил Виктор и тряхнул чубом. — У нас еще не умеют строить как следует.
— Ага! — сказала Дуся.
До самого вечера к дому подъезжали грузовики и легковые машины. Вот выпорхнули на мостовую хорошо одетая женщина со свертками в руках и девочка в шляпке грибком — уменьшенная копия своей матери. Она капризно отмахнулась, когда та спросила ее о чем-то.
— Она, кажется, не рада! — удивленно шепнула Маша.
— Буква «П»! — сказала Дуся и опустила углы губ.
Последний грузовик уехал, а Маша все еще ждала чего-то, то и дело прикладывая ладони к пылающим щекам.
— Замечательный дом!
— Все новое кажется экстраординарным, — сказал Виктор.
— Что? — переспросила Маша.
— А потом разочаровываешься…
Высокий юноша с саквояжем в руках прошел мимо, мельком взглянув на Машу.
— Где ты пропадал, Андрей? — крикнула сверху дама, которая раньше разговаривала с художницей. — Я жду.
— Что? — опять спросила Маша.
Недавно они смотрели «Синюю птицу». Поэтому Виктор сказал:
— Хватит любоваться на чужое жильё, как… Тильтиль и Митиль.
— Хватит, — сказала Дуся. — И пора по домам.
Виктор ушел, но Маша уговорила Дусю постоять еще немного во дворе.
— Ну, а теперь идем, — сказала Дуся.
— Подожди.
— Все уже. Никого больше нет.
— А вдруг кто-нибудь выйдет?
— Зачем? Что он тут забыл?
Маша вздохнула.
— Ну ладно, идем, — сказала она.
— И так насмотрелись.
Но Маша не согласилась с этим. И позднее, когда в новом доме зажглись огни, она подошла к окну своей комнаты.
«Красивое имя… — думала она. — Но где это? Слева, на третьем этаже… А окна? Те или эти?»
Все девять этажей были ярко освещены. И на дворе было светло. Особенно выделялась большая липа, стоявшая посередине двора. Она приветливо шелестела листьями.