Но сейчас здесь был дух совсем других людей, советских писателей, «инженеров человеческих душ», как пафосно они себя обозначали.
Молодые, никому еще не известные, и знаменитые мэтры пера считали этот дом своим родным, этому гостеприимному помещению посвящались стихи и книги, здесь «хорошие и разные писатели», имена которых позже стали гордостью русской культуры или благополучно всеми забыты, переживали трагические и смешные моменты своей судьбы, здесь всегда кипела жизнь.
Этот дом не был пропитан официальной казенщиной, как предыдущее здание. Это было любимое неофициальное место сбора литераторов всех рангов, их клуб, место тусовки, как сказали бы в будущем.
И, конечно, самым любимым и почитаемым помещением здесь был ресторан, где начинающий писатель мог обедать или ужинать за одним столом с маститым автором и бойко обсуждать и даже критиковать другого, не менее уважаемого писателя. И как точно отмечал Михаил Афанасьевич, "по справедливости этот ресторан считался самым лучшим в Москве."
Кухня здесь действительно была великолепной, но попасть сюда было не так и просто, пускали только членов Союза писателей по предъявлению членского билета.
И как отмечал Михаил Афанасьевич в своем романе, "всякий посетитель, если он, конечно, был не вовсе тупицей, попав в Грибоедова, сразу же соображал, насколько хорошо живется счастливцам — членам МАССОЛИТа, и черная зависть начинала немедленно терзать его. И немедленно же он обращал к небу горькие укоризны за то, что оно не наградило его при рождении литературным талантом, без чего, естественно, нечего было и мечтать овладеть членским МАССОЛИТским билетом, коричневым, пахнущим дорогой кожей, с золотой широкой каймой, — известным всей Москве билетом."
Ну и все мы помним знаменитую сцену посещения Коровьевым и Бегемотом ресторана МАССОЛИТа в «доме Грибоедова» в 28-й главе романа «Мастер и Маргарита», когда строгая гражданка, записывающая всех посетителей ресторана, требует у странной парочки именно такого удостоверения членов литераторской организации.
Строгий щуплый человек маленького роста, стоявший начеку при входе в это заветное помещение, и носивший, как узнала позже девушка, прозвище "Крошка Цахес", знавший, как поговаривали, всех писателей в лицо и по именам - отчествам, только молча поклонился Николаю Николаевичу и, смерив девушку оценивающим взглядом, посторонился и пропустил их в это "сакральное" место.
Главное помещение ресторана - обшитая дубом и украшенная колоннами из того самого контрабандного сандала Дубовая гостиная или Дубовый зал - был самым шикарным местом в этом шикарном здании.
С высоченного потолка свисала огромная люстра, которая, по слухам, предназначалась для вестибюля станции метро «Комсомольская», но Сталин подарил ее Горькому, а тот передал ее сюда, в Дом литераторов. Ее свет падал на столы с туго накрахмаленными скатертями и конусами салфеток. Стены, украшенные великолепными картинами, витражи окон, прекрасный паркет, все это поражало людей, впервые сюда зашедших.
Сервировались столы тоже не абы чем, а павловской посудой, изящной формы приборами и бокалами. Словом, было ощущение пребывания в настоящем «храме еды».
Тем более, что ведомственная писательская кухня много лет снабжалась самыми лучшими в СССР продуктами, в силу чего в меню ресторана не переводились не только икра или свежие огурцы даже зимой, но и рябчики, символ «буржуйской» жизни, или упоминавшиеся в знаменитом романе Степой Лиходеевым "порционные судачки а-ля натурель".
Читаешь описание меню этого знаменитого ресторана от Михаила Афанасьевича, и невольно глотаешь слюнки:
"Что отварные порционные судачки! Дешевка это, милый Амвросий! А стерлядь, стерлядь в серебристой кастрюльке, стерлядь кусками, переложенными раковыми шейками и свежей икрой? А яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках? А филейчики из дроздов вам не нравились? С трюфелями? Перепела по-генуэзски? Десять с полтиной! Да джаз, да вежливая услуга! А в июле, когда вся семья на даче, а у вас неотложные литературные дела держат в городе - на веранде, в тени вьющегося винограда, в золотом пятне на чистейшей скатерти тарелочка супа-прентаньер? Помните, Амвросий? Ну что же спрашивать! По губам вашим вижу, что помните. Что ваши сижки, судачки! А дупеля, гаршнепы, бекасы, вальдшнепы по сезону, перепела, кулики? Шипящий в горле нарзан?!"
И, конечно, у какого-нибудь начинающего поэта от "сохи" или станка, не знавшего ничего вкуснее картошки с салом и принимавшего пищу у себя за шатким столом на коммунальной кухне, захватывал дух от красоты этого помещения и от блюд, здесь подаваемых, и он мог выразить эти чувства только восклицанием: «Во, бл…, живут же люди!», явно себя к ним не причисляя.
Поскольку дело происходило днем, зал ресторана был еще относительно пуст, бурная жизнь здесь начиналась чуть позже, к вечеру. И Наде сразу бросился в глаза столик, за которым сидел человек с грустными черными глазами, иронически на всех поглядывающий. Спутник Нади поклонился ему, а тот сухо кивнул в ответ и отвернулся. Недоумевающей девушке Николай Николаевич кратко бросил:
- Это Светлов, - и тут уже Надежда стала во все глаза смотреть на этого знаменитого поэта, которого, конечно, все знают по стихотворению «Гренада».
Это стихотворение было славой и проклятьем Михаила Аркадьевича, он очень сердился, когда все считали его автором только этого текста, ведь у него было еще очень много других замечательных стихотворений. Фразы из его стихотворений: «Этапы большого пути», «Откуда у хлопца испанская грусть?», «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути», стали поговорками и нередко употребляются людьми и в будущем, которые и не задумываются об их авторстве.
Таким же проклятием, добавим вскользь, была и роль Шурика для Александра Демьяненко, который доходил до белого каления, когда все считали его именно глуповатым студентом из фильма, а не взрослым известным актером. Но это реплика в сторону, а сейчас вернемся к нашим героям.
Еще больше Светлов гордился тем, что в годы массовых репрессий никто из литераторов не мог упрекнуть его в том, что он кого-либо оболгал или на кого-то написал донос, и признавался, что это «было сделать труднее, чем написать «Гренаду».
Мужу Надежды в будущем очень нравилось стихотворение «Итальянец», он знал наизусть весь этот достаточно большой текст, написанный Светловым в годы Войны, и он обожал читать это стихотворение в подвыпившей мужской компании, доводя собутыльников до истерики от смеха и восторга, проговаривая низким "инфернальным" голосом великие строки:
Черный крест на груди итальянца,
Ни резьбы, ни узора, ни глянца,-
Небогатым семейством хранимый
И единственным сыном носимый...
Молодой уроженец Неаполя!
Что оставил в России ты на поле?
Почему ты не мог быть счастливым
Над родным знаменитым заливом?
Надежда же очень любила одно из стихотворений Михаила Аркадьевича, поразившее и запомнившееся ей сразу, когда она его случайно прочитала в каком-то сборнике:
Чтоб ты не страдала от пыли дорожной,
Чтоб ветер твой след не закрыл, —
Любимую, на руки взяв осторожно,
На облако я усадил.
Когда я промчуся, ветра обгоняя,
Когда я пришпорю коня,
Ты с облака, сверху нагнись, дорогая,
И посмотри на меня!..
Я другом ей не был, я мужем ей не был,
Я только ходил по следам, —
Сегодня я отдал ей целое небо,
А завтра всю землю отдам!
Михаил Светлов, при рождении носивший простое еврейское имя и фамилию Мотл Аронович Ше́йнкман, был практически талисманом этого заведения. Редкий день он отсутствовал, постоянно занимая один и тот же столик, за который никто больше не осмеливался сесть.
Его шутки и меткие афоризмы расходились по всей Москве. Однажды автор довольно средней детективной пьесы, сразу прошедшей во многих театрах, купил на гонорар массивные золотые часы с не менее массивным золотым браслетом. Увидев это сооружение, Светлов усмехнулся:
— Старик, — сказал он, — а не пропить ли нам секундную стрелку? Ведь ты уже явно вошел в вечность!
А вот эта шутка поэта актуальна во все времена. Однажды, получив извещение об уплате за квартиру, Светлов гневно воскликнул:
— ЖЭК – Потрошитель!
Была и такая ситуация, достаточно страшная. Вызвали Светлова как-то в НКВД в 1937 году. Перед этим Михаил Аркадьевич зашел в Агентство по Охране авторских прав и попросил аванс: "Знаете, меня завтра посадят, надо что-то родителям оставить". Ему выписали четыреста рублей. Двести он оставил старикам - родителям, а на другие двести впервые от души напился. И в таком виде заявился в органы. Там решили так: "Если человек не боится и напивается, идя на Лубянку, то он точно сумасшедший! От таких никакого толку!" И его отпустили. По крайней мере именно так рассказывал всем эту историю сам Светлов.
Но больше всего Надежде нравился вот такой перл поэта. На вопрос, наступит ли коммунизм, Светлов отвечал, что сам доживет вряд ли, а вот детишек жалко.))))
Как ни странно, все это сходило ему с рук, хотя другой бы человек давно бы поплатился за эти шутки на грани фола.
Надежде очень хотелось подойти к этому очень необычному человеку, поговорить с этим ироничным мужчиной, добавить его автограф к коллекции уже собранных, но ее остановила сцена, когда на сунувшегося было к нему человека Михаил Аркадьевич так посмотрел, что того прямо сдуло вновь за его столик.
Но заинтересованный интерес молодой симпатичной особы, видимо, был ему приятен, поэтому он через несколько минут поднялся и сам подошел к их столу, обращаясь к соседу девушки:
- Кажется, мы с вами где-то встречались, но я запамятовал ваше имя - отчество.
- Николай Николаевич,- видимо, мужчина понял намек писателя, встречаться они могли только в соответствующей конторе.
- Присаживайтесь с нами, Михаил Аркадьевич. И позвольте вам представить начинающую поэтессу Надежду Кузнецову.
- Очень приятно познакомится, милая девушка, - разговор был по старомодному учтивым, и Наде безумно нравилось, что в сердце социалистической Москвы еще остались люди, соблюдающие «буржуазные политесы».