Не правда ли, гадко?
Никогда не узнаешь, пока не возьмешь. Я – резная.
Я – загадка.
Но ты такой пресный, ничем не интересующийся,
никуда не сующийся, преснее ночи.
Тебе не интересно. Ты не возьмешь. Я буду острая.
Очень.
Мой мозг говорит мне: забей,
Привычка вырабатывается за двадцать один день.
Просто не думай о нем двадцать один день.
Чем-нибудь это время займи, дни – убей.
Проходят первые двадцать один день. Проходят вторые двадцать один день.
Третьи, четвертые… считать уже стало их лень.
Я забиваю мозг всякой ерундой,
Вином и едой,
Скандалами, сплетнями, чужой бедой.
Стихи стали хуже, песни такие, что ужас.
Потому что без тебя в голове: мыслю ýже,
Вдохновение со мной не дружит.
Ты был моим оружием
Против того, что так чуждо мне.
А теперь в душе – тысячи ран.
Мой мозг уперт, как баран,
Невозмутим, как пень…
Попробую еще двадцать один день, и еще
двадцать один день…
Ну, хорошо – двадцать один год!
Но твой образ во мне умрет!
Наука не врет.
21
Чтобы не портить себе настроение,
Лучше просмотр спокойный и спойлер,
И не заглядывать в окна соседние,
Кто что сказал тебе – не обмусоливать.
И не читать, что в Сети население
Пишет, и бывшему в личку не спамить.
Чтобы не портить себе настроение,
Лучше иметь краткосрочную память.
Знаки препинания
Чувства были всех букв сильнее.
И я слов подобрать не сумела.
Прочерк и… неразборчив почерк.
И ждала. И любила очень.
И писала письмо с придыханием
Из одних знаков препинания.
И не знала, прочтешь когда.
И тянулось тире в никуда.
Сны созрели, почти как злаки.
Ты же сам подавал мне знаки,
Ты же сам дал мне, помнишь, точное
Обещание – двоеточие.
Горе было надеждой запито.
Я была в своей вере заперта,
Хоть подвох ощущался в той
Занятой… точке с запятой.
Стих был – бел, рифмовалась проза.
Сжатый, сгорбленный знак вопроса
Нависал, в нетерпении падал,
Но боялся услышать правду.
Завершали письмá очертания
Скобки разочарования.
Одинокая, грустная точка
Обрывала мечту, как строчку.
Пожалеть и обнять было некому.
Было всё очевидней некуда.
Да, жестокость твоя поранила.
И ты знаки мои препинания
Всё зачеркивал и зачеркивал.
И оставил, чтоб я всё же чокнулась,
Чтобы мучилась и морочилась,
На прощание – многоточие.
«Лекарства, как правило, горькие…»
Лекарства, как правило, горькие.
Черти, как правило, страшные.
Герои отважны и гордые.
Мудрец, чтобы дважды не спрашивали,
Молчит, будто знает все истины.
И, в темные платья наряжены,
Ведьмы – такие таинственные,
Загадочно так накрашены.
Чтоб что-то успеть до тления,
Чтоб произвести впечатление.
А те, свет которых ищем мы
В толпе, – притворились нищими.
«Красивые люди с красивыми душами…»
Красивые люди с красивыми душами
Зачем-то опять остаются – ненужными
Как девушки – гордыми и незамужними,
Как дети – наивными и непослушными,
Как звери – домашними и неуклюжими,
Как тучи зловещие – жалкими лужами,
Как вещи – не стиранными и не утюженными,
Как плечи – нагруженными,
Как руки – натруженными…
И кто-то ругает тебя незаслуженно…
Особенно, если опять – безоружен ты.
Небо
Облака распушились и сбились ковром,
В исступлении, под самолета крылом.
Там под ними ряды костылей и колонн,
Миллионы обносок и сотни корон.
Там под ними поля расцвели и шатры.
Там под ними живут короли и шуты.
Там враг мягок, как пух, друг – остёр, как шипы.
Кто-то нюхает кокс там, кто-то – нашатырь.
Взбиты, словно подушка, внизу облака.
Там под ними шлагбаум и вплавь до буйка,
Там трясина болот и бескрайний Байкал,
Там за чье-то здоровье наполнен бокал.
Там сбиваются в стаи и в стадо: слоны,
Черти подлые и человека сыны.
Есть кто духом сильны там, хоть телом слабы.
Есть что дети – внутри, а снаружи – седы.
Кто-то щедрый. Без дома, лежит на скамье.
Кто-то жаден. Родился в богатой семье.
Говорят, там всё дело «в тебе» и в сырье,
И что там все забыли о страшном суде.
И что чувство любое живет там семь лет,
И что кто-то писал за Шекспира сонет.
Облака – словно вата, как сладкий сорбет.
Проводник пристегнуться дает мне совет.
«Верхний слой снега пушится…»
Верхний слой снега пушится,
На небе лежит.
Упасть в него б и копошиться:
Лепить муляжи.
В хлопья зарыться и скрыться,
Чтоб легкость и нега…
И наблюдать, как искрится
Нижний слой снега.
Смерть
«Смерть со скалкой усадит в санки…»
Смерть со скалкой усадит в санки.
Время самое делать ставки:
Дух покинет твои останки
Иль исчезнешь ты без остатка.
Чертов искус. Большие риски.
Смерть – тягучая, как ириска,
Горстка пепла и горстка риса,
Тень на кладбище кипариса.
Смерти вкус для живущих горький.
Санки едут с концами с горки
Вниз, где смерти нет, где спят орки
И не ранят венков иголки.
«Как-то это всё пропускалось, пускалось на самотек…»
Как-то это всё пропускалось, пускалось на самотек.
Вода в пузырьках плескалась… всегда проходил отек.
Пока мне в ноздри не повеяло нашатырем:
И я поняла – мы умрем.
Дух смерти ходил по облаку, скитался среди коряг.
Но как-то всё было побоку, не с нами, в других краях.
Пока не зашел он нечаянно на чай и в мою конуру:
И я поняла, что умру.
Я тоже однажды умру.
Как же не хочется верить в эту муру.
Хочется просто уснуть, но проснуться к утру.
«Всё исчезнет однажды: видения яркие…»
Всё исчезнет однажды: видения яркие,
Впечатления, что мог в душе нести.
От кого-то остались лишь аватарки,
Лайки годичной давности.
Что-то дышащее исчезнет, большое:
Что желаешь, сжимаешь и слышишь.
От кого-то остались лишь брызги боржоми,
Даты и статус застывший.
«Надеюсь, мы все-таки больше, чем тело…»
Надеюсь, мы все-таки больше, чем тело.
Потому что это несправедливо —
Жить и не вылезти из-за стенок,
Забитых шлаками капилляров,
В дни, когда тело нас не принимало,
Падать, когда батарейка села.
Копии вечных нас делать из глины.
Злилось, к чему-то стремилось, старалось,
Выдохлось, высохло и настрадалось
Что-то, что звалось душой, но сломалось
Как микросхемы. Сбой нервной системы.
Вдруг подошла незаметно старость.
Хочется прыгнуть, а сил не осталось.
Хочется прыгнуть к звездам сквозь тернии.
Дряблую кожу разрезав лезвием,
Вырваться к свету и выйти из тени.
Не умереть от какой-нибудь хрени —
Несчастных случаев, страшной болезни.
Надеюсь, мы все-таки больше, чем тело.
Потому что тогда не имеют смысла
Месяц и мысли,
Мясо и мышцы,
Грустные маски
Подопытных мышек.
Жизнь та, что цедил ты, и то, что ценил так,
Пылью покрылось и целлюлитом,
Трупными пятнами и растяжками.
И просто так, а не за грехи тяжкие.
Из каких снов мы и тканей сотканы?
Надеюсь, что тела мы больше все-таки.
Но тихо стремится к отметке ноль градусник.
Производя на свет вспышки и гласные,
Нейроны надеются, но все-таки гаснут.
«Я сейчас сижу…»
Я сейчас сижу
И пишу этот текст.
Говорят мне, что смерть —
Неизбежный процесс.
И внутри у меня
Назревает протест.
Всё не так. Выход есть.
Текст пишу я. Сижу.
Но когда я умру, я больше ничего не скажу.
И когда ты умрешь,
То отменится всё:
Чувства, что не уймешь,
Личность, голод и сон,
С чем-то радостным ассоциации.
Мне хочется сказать нечто такое, что поменяет ситуацию.
Трудность. Опыт. Обмен.
Проб/ошибок пучины.
Смерть – феномен,
У которого есть причины.
Мы об этом, живя,
Вспоминаем лишь мельком.
Нас убивает какая-то молекула.
А какой-то молекулы нам не хватает.
Память тает.
Скрипят рычаги и пружины.
Давайте это выясним.
И останемся живы.
Забываемся.
Прячемся за навесами.
Но что-то происходит
С молекулярно-биологическими процессами.
Нужно личности нашей,
Вобрав многогранность,
Воспринять смерть как проблему.
А не как данность.
Мы растем.
Мы живем в двадцать первом веке.
Узнаем мы все больше
О человеке.
И спешит Илон Маск
Улететь на Марс.
Смерть —
Вот что должно волновать нас.
Мы не может днем будничным
Отгородиться.
Мы должны сотрудничать.
Объединиться.
То, о чем мы раньше,
Не зная, как быть,
Не могли и помыслить, —
Осуществить
Вопреки взглядам и