«Как из бабы Нины изгнать чертей?»
«Почему я поссорилась снова с Ильей?»
«Ты когда-нибудь делил куриную ножку на шесть частей?
А мы так обедаем всей семьей».
«Почему иногда так хочется быть непослушным и вредным?
И родителям на голову сесть?»
«Знаешь, как стыдно быть ни за что бедным?»
«Господи, а вообще-то Ты есть?»
«Давай встретимся до смерти, зачем “после”?»
«А атеисты у Тебя что-нибудь просят?»
«Если Ты мне ответишь, я буду рада».
«Я не хочу в мир взрослых – там всё неправда».
«Когда моя собака уйдет во сне,
Возьми ее, пожалуйста, к себе.
Гулять выводи ее в семь, ест она всё.
Палку кинешь – к тебе несет.
Можешь с ней на велике колесить.
Не кричи на нее, может и укусить.
Не со зла – с обиды и с перепуга.
Ты будешь иметь настоящего друга».
«Если съем всю овсянку я на обед,
Ты мне купишь оранжевую пижамку?»
«На Земле столько страданий и бед,
Чтобы умирать не было жалко?»
«Может, Ты вообще еще тот злодей?
Наблюдаешь, как мы тут стареем, свыше».
«Пусть люди не обижают других людей».
«Когда на Земле стреляют, Ты что, не слышишь?»
«А когда я умру, с горя бросившись в реку,
Ты прими меня со всеми изъянами».
«Правда, что до Тебя люди были обезьянами?»
«Ну, а теперь Ты бы создал во второй раз человека?»
«Когда мы маленькие, мы хотим повзрослеть…»
Когда мы маленькие, мы хотим повзрослеть,
Когда взрослые – вернуться в детство.
Иногда так хочется стать ребенком, ведь
Разбитые коленки заживают быстрее, чем разбитое сердце.
Ничего не откладывали на потом.
Если грустно, мама нас обнимала.
В детстве так просто построить дом:
Достаточно двух стульев и одеяла.
В детстве сны сбываются, и казалось,
Что двадцать – это уже глубокая старость.
Детство – это клятвы, подруга Саша
И когда твой кот тебя старше.
Когда просишь у мамы прийти попозже,
И для счастья достаточно одного мороженого,
И когда пузырь по полу
Мыльный прыгает – и не лопает.
Воровали доски мы из сарая.
И за нами в гневе бежал сосед.
В детстве обижались, что с нами никто не играет.
Теперь обижаемся, что с нами играют все.
Из детства
«В детстве я ходила по мостовой и старалась…»
В детстве я ходила по мостовой и старалась
Не наступать на швы между плиткой.
Всё плохое из памяти вмиг стиралось.
Между трещинок шла озорно и прытко.
Так же и во взрослой жизни пробую избегать разломов
В отношениях, встреч с людьми непорядочными, слов сухих,
В ответ на открытость и искренность – чувства злого.
Не натыкаться на трещинки, перешагивать их.
И двигаться дальше. Осознанно, не на ощупь.
Чтоб кроссовку удачно поставить смог.
Но надо признать, что в детстве это было проще:
Просто ставишь ногу не прямо, а наискосок.
«С мороза, разрумянившиеся, как булки дрожжевые…»
С мороза, разрумянившиеся, как булки дрожжевые,
Все собрались в предвкушении праздника —
дружные, еще живые.
Я в шкафу притаилась, смотрю сквозь щелку,
Как в трехлитровую банку вставляют елку.
Жизнь полна чудес, подари мне, Санта,
Сердце, смеющееся без антидепрессантов.
Удачу в ступке, поступки без сожалений
Привезите мне, рождественские олени.
Прости, сестренка, я съела исподтишка
Конфеты, что купил нам папа и спрятал в шкаф.
На улице снега – полные валенки – красотища…
Притворившись, что не знает, где я, мама смеется
и меня ищет.
«А вдруг забодает сук, что торчит рогом…»
А вдруг забодает сук, что торчит рогом.
Много опасностей в городе, и шуршит лес.
Спрятаться б от всего. Под одеяло залезть.
И чтобы никто не трогал.
Можно и одному, но лучше, конечно, вместе
С тобой – и гадать, как ученые: жизнь вне кровати – есть ли?
Уютно когда тебе, нет ни врагов, ни мести…
Ведь на земле кровать – самое безопасное место.
Даже если война и метеоритный дождь,
Кажется: от меня ты никуда не уйдешь…
Мы будем лежать в тепле, обнявшись, дружно.
Головы наши и сны объединит подушка.
Главное, чтоб не унес на простыне нас ветер,
И от того, кто живет под кроватью и чьи глаза светятся,
Под одеялом руки и ноги скрывать.
Нет, жалко: нащупав нос мокрый, возьмем его всё
же в кровать.
«В детстве я была вором…»
В детстве я была вором,
Я перелезала через заборы
И воровала черешню.
Была я невинной внешне,
Родители не лупили.
Поэтому, когда меня ловили
За руку, то понимали —
Им показалось. Меня обнимали,
Хоть и являлась непрошено,
И в подол платья пригоршнями
Мне насыпали черешни,
И отпускали, конечно.
«Вот так и вижу: когда я стану бабулькой…»
Вот так и вижу: когда я стану бабулькой,
Сморщенной и смешной, и борщ будет булькать
В кастрюльке, и кофту вязать буду я для внучки,
Возьму ее, нежную, я на ручки,
И чтобы дождик из тучки не пугал и гром ее,
И страшным в ночь за окном не казался сад ей,
Буду рассказывать ей в раз пятидесятый
О самой в жизни моей любви огромной.
Хотя не знаю, где он, не знаю, жив ли,
Но помню контур я каждой его прожилки.
В мои мечты каждый миг входит он без стука,
Всё так же молод… Сидим, обнимая внуков.
Взъерошены волосы его, родной запах,
И мы друг друга смешим… выпиваем залпом,
И я люблю его, несмотря на ссоры…
Хотя не виделись лет уж сорок.
И даже страшно представить, подумать страшно…
«Зачем случилось всё так», – лучше ей не спрашивать.
А внучка спросит, всерьез заглянув в глаза мне:
«Скажи мне, бабушка, годы отбросить если,
А если б время вернуть, что б ему сказала?»
«Сказала б: жизнь коротка, чтобы быть для мести.
Я бы хотела состариться с тобой вместе
И в жизни занимать твоей место
Такое же, как ты – в моем сердце».
Несовместимость
У меня для тебя не очень известия:
Мы не сможем быть вместе.
Нам друг к другу в мозги не залезть никак.
У нас разные миссии. Разные мысли.
Ты так любишь просторы, аншлаги и мысы,
Стадионы, кричать о себе во всё горло,
Громких, гордых и воздух разреженно горный,
В океане на палубе с парусом странствия.
А у меня – боязнь открытых пространств.
Я люблю, когда тесно и мало так места нам,
Чтоб ни пули, как в вестерне, стены – со всех сторон,
Застрять в лифте и стены расписывать в шахте,
Танцевать в темноте, мы в обнимку, и шанти,
И стихи в одиночестве, в комнате запертой,
На полу сидеть, светом от ноута залитом,
На обоях – обоих нас, нотами занятых…
Как в пещере, наскальные… наподобие.
Понимаешь? У нас с тобой разные фобии.
Ты боишься не выйти, привыкнуть, не выпорхнуть.
Вникуда боюсь выдоха, тщетного выхлопа.
У тебя, к сожалению, клаустрофобия.
У меня, к сожалению, агорафобия.
И в различных мирах, если чувства угробят нас,
Установлены будут наши надгробия.
Пруд, пожалуйста, возьми мои слезы —
Испарись, взлети в небо, стань тучкой синей.
Пусть мои слезы пройдут грозами
Над его домом, расцветут гроздьями.
Расскажи ему, как невыносимо,
Что надежды голос слабей всё, тише,
Что жизнь без него, как и ты, – застывшая.
Пруд, пожалуйста, дышать стало трудно,
Возьми несколько капель, разведи по трубам,
И до дрожи, по коже его – из душа
Поцелуями… Расскажи, как душит,
Что наполнены легкие скорбью, как илом,
Что я его, глупая, полюбила.
Берегов не видя, просочись сквозь почву
И доставь к нему нежность мою, как почту.
Морем, горной речкой стань, океаном,
Искупался в тебе чтоб в ночи окаянный он.
Проникни в поры его водичкой.
Вложи в его тело мою частичку.
Облака отражаются в тебе, чайки,
Ветви ив прибрежных, стихи случайные,
Отражаюсь я, слегка искаженная.
Если б только знал ты, пруд, как внутри жжет,
Как стыдлива становится моя поступь, —
Ты бы точно выполнил мою просьбу.
И вода в тебе, словно сердце б, сжалась,
Не торчала б коряга, как палец средний.
Я молюсь об одном лишь, надеясь на жалость:
Один день всего провести, пусть последний,
В глазах его, как в тебе, отражаясь.
ПрудМачулищи
«Поддавшись увлечению ребячьему…»
Поддавшись увлечению ребячьему,
Мы шли к киоску с дедушкой вдвоем.
Собаки вслед ворчали по-собачьему.
А мы им отвечали на своем.
На стенах нарисованные лошади
Паслись, не поворачивая шей.
И траурный оркестр шел до площади,
Оставив за собой еловый шлейф.
Нам было по пути. Как карта выпадет.
Трубач был восхитителен и горд.
И дети, чтоб увидеть, как смерть выглядит,
Пытались заглянуть украдкой в гроб.
А после с визгом прочь, в карманах шарили.
И баба Нина с челкой завитой,
Ругаясь, из окна, чтоб не мешали ей,
Из шланга обливала их водой.
«Мы в канавах зарыли секретики…»
Мы в канавах зарыли секретики —