Я и в самом деле волновался. Сильно волновался. Тост, который был мне предоставлен, произнес бессвязно и сумбурно. Как ученый я осознавал, что стройное совмещение различных логических подходов не могло носить характера случайности, тем не менее я сомневался. Не верил себе. Найдем ли?
Наш путь из Уфы лежал в Москву, а далее в Непал (Катманду), откуда мы должны были въехать на территорию Китая и по высотному тибетскому плато добраться до священной горы Кайлас.
В Москву провожать нас поехал Юрий Иванович Васильев.
Ирина Казьмина
В Москве мы всем табором разместились на квартире Ирины Казьминой, на Таганке. Ирина – уникальная женщина. Случилось так, что она ослепла 16 лет назад по причине неизлечимого заболевания. Мы ее несколько раз оперировали, в результате чего она начала видеть свет. О, сколько радости было всего-то от возможности видеть свет! Несмотря на трагедию со зрением, Ирина стала поэтессой, причем такой, что ее книги стихов мгновенно расходятся. А в последнее время Ирина стала еще и художницей, слепой художницей, и ее «слепые картины» тоже пользуются большим успехом.
Ирина Казьмина
Но главное качество Ирины – мужественность. Она не просто смирилась с недугом, она каким-то невероятным поворотом воли научилась быть счастливой, и не просто счастливой, а счастливой оттого, что она может помогать другим (полноценным!) людям. Она создала службу психологической реабилитации людей в Москве; люди с ней делятся своим горем, и она помогает им, кому словом, кому – напором в бюрократических инстанциях. А самое главное – люди берут с нее пример.
Несколько недель назад, когда Ирина лечилась в Уфе, я, по душам разговаривая с ней, сказал ей, что священная гора Кайлас, по-моему, думает. Откуда взялась эта сумасбродная и предельно странная мысль? Честно говоря, не знаю. У меня не было никаких научных предпосылок, никаких догадок, а мысль родилась просто так, из ниоткуда. Эта мысль проявилась столь ясно и четко, что я не удержался и тут же поделился ею с высокоинтеллектуальной и духовно богатой Ириной.
– Думает, значит, гора. Точно, наверное, думает, – помню лишь, проговорила она.
А еще я помню, как Ирина вместе со слепым итальянцем Доменико, тоже лечившимся у нас, танцевали рок-н-ролл. Оба слепых партнера так хорошо чувствовали друг друга, выдавая сложнейшие «па», что нельзя было поверить в то, что они не видят друг друга. По окончании танца разгоряченный Доменико вскинул руки вверх и крикнул:
– Вива, русса Ирина!
– Молодец, Доменико! – выдохнула запыхавшаяся Ирина.
Итальянец Доменико
Когда Ирина отдышалась, я, помню, спросил ее о том, как они, не видя, не натыкались во время танца друг на друга.
– А мы оба думали только о танце, больше ни о чем. Мысли сами водили нас, – отвечала Ирина.
В тот момент, помню, я подумал о том, что там, на Тибете, возможно, священная гора сама будет водить нас, пожелав или не пожелав показать нам Город Богов. Помню также, что я отмахнулся от этой мысли, помотав головой.
Марина Цветаева
А в Москве, на Таганке, Ирина протянула мне несколько листов ксерокопий каких-то стихов. Это была «Поэма Горы» Марины Цветаевой.
– К чему это? – спросил я.
– К тому, что гора думает.
У меня что-то екнуло внутри, и я углубился в чтение.
. . .
Вздрогнешь – и горы с плеч
И душа – горе
Дай мне о горе спеть:
О моей горе!
· · ·
Та гора была как грудь
Рекрута, снарядом сваленного.
Та гора хотела губ
Девственных, обряда свадебного
Требовала та гора.
Океан в ушную раковину
Вдруг ворвавшимся ура! —
Та гора гнала и ратовала.
Марина Цветаева
· · ·
Та гора была – миры!
Бог за мир взимает дорого!
Горе началось с горы.
Та гора была над городом.
· · ·
Как на ладони поданный
Рай – не берись, коль жгуч!
Гора бросалась под ноги
Колдобинами круч.
Как бы титана лапами
Кустарников и хвой —
Гора хваталась за полы,
Приказывала: стой!
О, далеко не азбучный
Рай: сквознякам сквозняк
Гора валила навзничь нас,
Притягивала: ляг!
Оторопев перед натиском, —
Как? Не понять и днесь
Гора, как сводня – святости,
Указывала: здесь.
· · ·
О когда б, здраво и попросту
Просто холм, просто бугор,
Говорят – тягою к пропасти
Измеряют уровень гор.
В ворохах вереска бурого,
В островах страждущих хвой…
(Высота бреда – над уровнем Жизни)
На же меня! Твой…
Но семьи тихие милости,
Но птенцов лепет – увы!
Оттого, что в сей мир явились мы —
Небожителями любви!
Гора горевала (а горы глиной
Горькой горюют в часы разлук),
Гора горевала о голубиной
Нежности наших безвестных утр.
· · ·
Еще говорила, что это демон
Крутит, что замысла нет в игре.
Гора говорила. Мы были немы.
Предоставляли судить горе.
Гора говорила, что только грустью
Станет – что ныне и кровь и зной.
Гора горевала, что не отпустит
Нас, не допустит тебя к другой!
· · ·
В жизнь, про которую знаем все мы
Сброд – рынок – бардак.
Еще говорила, что все поэмы
Гор – пишутся – так.
Та гора была как горб
Атласа, титана стонущего.
Той горою будет горд
Город, где с утра и до ночи мы.
· · ·
Та гора была – миры!
Боги мстят своим подобиям!
Горе началось с горы.
Та гора на мне – надгробием.
Минут годы. И вот – означенный
Камень, плоским смененный, снят
Нашу гору застроят дачами,
Палисадниками стеснят.
· · ·
Но под тяжестью тех фундаментов
Не забудет гора – игры.
Есть беспутные, нет – беспамятных:
Горы времени – у горы!
· · ·
Виноградники заворочались,
Лаву ненависти струя.
Будут девками наши дочери
И поэтами – сыновья.
· · ·
Тверже камня краеугольного,
Клятвой смертника на одре:
Да не будет Вам счастья дольного,
Муравьи, на моей горе!
В час неведомый, в срок негаданный
Опознаете всей семьей
Непомерную и громадную
Гору заповеди седьмой.
Когда я откинулся от листов со стихами, Ирина воодушевленно спросила:
– Ну, как?
Я ответил вопросом на вопрос:
– А кто она, Марина Цветаева? Мне даже случайно довелось быть на ее могиле, но про нее знаю мало.
– Цветаева? – Ирина призадумалась. – Говорят, она была Посвященной. Ей мысли приходили Оттуда.
– Почему я про нее почти ничего не знаю? Почему в школе?…
– В школе это трудно воспринимаемо. А Ваша жизнь, Эрнст Рифгатович, посвящена хирургии. Вам некогда.
– Да уж.
– Кстати, Борис Пастернак считал «Поэму Горы» главным произведением Марины Цветаевой.
– Неужели и он чувствовал, что в этой поэме?…
– Чувствовал.
– Что?
– Что гора думает.
– Странная поэма; такое ощущение, что Цветаева считает гору живым существом, – проговорил я, вспоминая, что мысль о том, что гора думает, пришла и ко мне, и боясь напомнить об этом Ирине.
– Вы ведь сами мне говорили, что гора думает, – сказала Ирина, как бы прочитав мои мысли.
– Да, говорил.
– И что же?
– А то, что эта мысль показалась мне сумасбродной. И в самом деле, в реалиях трудно представить, чтобы гора, состоящая из камней и скал, могла бы думать, как живое существо. Но, если верить Цветаевой, то это так.
– Стихи, в отличие от научных трактатов, пишутся душой, – задумчиво проговорила Ирина, – только душой. Я тоже пишу душой, то есть то, что в ней горит, стараясь переложить на слова. У Марины Цветаевой, значит, душа горела о горе. Этот жар души она и вынесла в свою поэму.
– Ты, наверное, права, Ирина. Когда читаешь талантливые стихи, то порой не понимаешь смысла слов, но душу начинает что-то бередить. Ты стараешься уловить смысл душевного позыва, но никак не можешь этого сделать, потому что мысль, заложенная в стихах, слишком неожиданна и необычна для тебя. Одни люди углубляются в стихи, получая несравненное наслаждение от пробивающихся через слова чувств, другие – откладывают стихи в сторону, посчитав их набором высокопарных слов. Но…
– Но стихи, – перебила меня Ирина, – хорошие, талантливые стихи есть душевное соприкосновение с божественным – прекрасным и будоражащим. В них, в стихах и поэмах, виден мир божественных мыслей, доходящих до нас через наши чувства.
– Давай рассудим, – предложил я, включив научно-логическое мышление, – и подумаем об источнике мыслей Цветаевой о горе. Это очень важно, ведь мы завтра улетаем, чтобы встретиться там, на Тибете, со священной горой.
– Давайте.
Горы – «мозг планеты»?
– Вне всякого сомнения, – начал рассуждать я, поглядывая на Ирину и воспринимая ее в качестве доброго судьи, – мысли о горе пришли Цветаевой из ее подсознания. А оно, как известно, связано как с Высшим Разумом, так и с сознанием чел