Где она – «Долина Смерти»?
– Главное, мужики, авантюризм свой надо харчком сплюнуть и об пол растереть, – дал напутствие Юрий Иванович.
– Кто-то мне говорил, точно не помню, – вновь заговорила Ирина, – что в каком-то районе Тибета есть необычная гора, которая называется «Зеркало Царя Смерти». У меня такое предчувствие, что это «Зеркало» там, куда вы идете. Имейте это в виду. Не зря, наверное, назвали так. Кто он – Царь Смерти? Почему эта гора называется зеркалом?
– Возможно, именно там находится легендарная «Долина Смерти»? – сделал предположение Равиль.
– Возможно, вполне возможно. Но давайте подумаем вот о чем – почему в горах Тибета есть место, связанное с понятием «смерть»? – начал размышлять Селиверстов. – Если подходить к понятию смерти с индуистской или буддистской точек зрения, то она отнюдь не страшна и является всего лишь переходом в иное (волновое) состояние жизни. Отсюда следует, что «Долина Смерти» есть место, кем-то сотворенное в горах для облегчения перехода в мир иной.
– Убивающее, что ли, место? – спросил Юрий Иванович. – Или для самоубийств?
– Да, убивающее, – нервно ответил Селиверстов, – но…
Кто-то мне говорил, что на Тибете есть гора, называемая «Зеркало Царя Смерти»
– Странно, – проговорила Ирина, – что смерть воспринимается людьми как трагедия или наказание, а от понятия «Долина Смерти» веет чем-то возвышенным и одухотворенным. К чему бы это?
– Смерть смерти рознь, – глубокомысленно произнес Селиверстов. – По поверьям, в которых описывается «Долина Смерти», человек, умерший там, возносится сразу в рай, а умерший в другом месте… м… м… не сразу в рай.
Смерть смерти рознь!
– А куда? – усмехнулся Юрий Иванович.
– Ну откуда я знаю! Откуда! – заохал Селиверстов.
– Что-то глубинное и очень сакральное таится в этой «Долине Смерти», – вздохнула Ирина.
– Был у меня знакомый, когда я работал на трассе, Лехой звали… – начал было Юрий Иванович.
– Позвольте мне развить мысль и постарайтесь не перебивать меня, – взмолился Селиверстов.
– Валяй, – утвердительно кивнул Юрий Иванович.
– По легенде, в «Долину Смерти» приходят йоги, чтобы умирать. Причем, они садятся, настраиваются и умирают безо всякого насильственного акта. И делают это только йоги, а не паломники. Паломникам, вроде бы, это не позволено. Мы в ходе предыдущих гималайских экспедиций поняли, что йоги большую часть времени медитируют, своим Духом пребывая на Том Свете, а телом оставаясь на Земле. Йоги как бы живут на Том Свете…
– Который слаще, чем секс, – не удержался и вставил Юрий Иванович.
Селиверстов строго посмотрел на него и продолжал:
– Общаясь там, на Том Свете, с духами умерших людей и другими иерархическими уровнями этой формы жизни, йог рано или поздно получает задание покинуть Землю. А оттуда, сверху, как говорится, виднее, в каком месте Земли лучше всего совершить «обряд» перехода в мир иной. Йог, живущий в горах и имеющий способности мысленно общаться с горами, знает, в каком месте гор находится это «смертельное место», откуда можно попасть именно в искомое и уже определенное место Того Света. Поэтому только йоги могут полноценно воспользоваться «Долиной Смерти». Если это сделает обычный паломник, то того эффекта не будет; будет как обычно, как при земной смерти.
Где она – «Долина Смерти»?
– Интересно, а каков все же механизм смерти физического тела в «Долине Смерти»? Ведь что-то же должно убить тело, – задался вопросом я.
– Я думаю, что «Зеркало Царя Смерти» убивает, – угрюмо проговорил Селиверстов.
Равиль тяжелым взглядом посмотрел на него и спросил:
– А сможем ли мы обнаружить в горах «Зеркало Царя Смерти» и не входить в эту «Долину Смерти»? У нас ведь нет точных сведений и вряд ли будут.
– А может быть, легенды о «Долине Смерти» и «Зеркале Царя Смерти» всего лишь вымысел, всего лишь фантазия отрешенных людей с воспаленным сознанием? – высказал сомнение Рафаэль Гаязович.
– Который год уже мы ходим в экспедиции по легендам, и каждый раз легенды находят научное подтверждение, – парировал Селиверстов.
– Несмотря на то, что я ученый материального толка, я вынужден ответить на вопрос Равиля так: у нас нет другого выхода, как идти к священной горе с чистой душой и слушать «шепот гор», надеясь лишь на свое подсознание, – сказал я. – Мне кажется, что «Долина Смерти» находится в районе Кайласа. А «Зеркало Царя Смерти», на мой взгляд, является составной частью Города Богов.
– Несладко… слушать «шепот гор», – хмыкнул Рафаэль Гаязович.
Месть фараонов
– Я много читал о так называемой «мести фараонов», – заговорил Слава. – Все грабители пирамид и египетских гробниц почему-то рано или поздно погибали. Над ними повисал рок, из которого они живыми не выбирались.
– Я тоже об этом много читал, – живо отозвался широко эрудированный Рафаэль Гаязович. – Я могу привести даже конкретные сведения. Например…
– Не надо конкретных сведений, а надо постараться ответить на вопрос – почему они погибли? – перебил Селиверстов. – Ведь мы идем к священной горе, которая, как мы считаем, является не горой, а самой величайшей пирамидой мира. Если мы говорим о том, что горы «думают», то нет никаких сомнений, что пирамиды тоже «думают», причем «думают» более конкретно и мощно, чем горы. Поэтому можно предположить, что пирамида запомнит деяние с низкопробным помыслом, запомнит мыслительные характеристики конкретно этого человека и по ним безошибочно найдет его в любом уголке земного шара, в какой-то момент времени направив в смертельное русло; будь то несчастный случай, будь то болезнь, будь то самоубийство. У пирамиды «горы времени», она может ждать долго, очень долго, надеясь на раскаяние человека, но, если раскаяние не наступает, пирамида своей мощной мыслью заставит его ступить на смертельную тропу. У этого грабителя что-то «замкнет в мозгах», он станет как робот, как механизм и пойдет, взирая невидящим взглядом, туда, куда бы он никогда не пошел, чтобы найти свою погибель. Умирая, он ощутит в душе такую боль и такое отчаяние, что ему станет просто невыносимо. Но он даже не сможет, скорбно раскрыв рот, закричать «А… – а… – а…», потому что в новой волновой форме жизни, куда он неожиданно провалится, отсутствуют понятия «рот» и «голос», подменяясь на более мощное и более чувственное понятие – душевная боль. А потом этот человек полетит: по какой-то ярко освещенной трубе его понесет неведомо куда, будут мелькать образы, будут проноситься видения и… вдруг он увидит то, что грандиозно и угрюмо приблизится к нему и какой-то испепеляющей энергией начнет мучить его, разрывая в клочки измученную и уставшую душу. Корчась от ужаса и боли, человек поймет, что он внутри пирамиды и что она, вращая его и стукая об углы, превращает его в душевное месиво. «Пирамида-а… а… прости… и… и…» – закричал бы он, но… Не зря древние создавали пирамиды как мыслящие существа.
Месть фараонов
– Все ясно, к пирамиде надо подходить с чистой душой, – сказал Рафаэль Гаязович. – Об этом надо бы написать в инструкции для туристов, чтобы каждый знал.
Отдышавшись и опрокинув рюмку водки, Селиверстов выдохнул:
– Как же глупы люди!
– Ты, Сергей Анатольевич, среди интеллигенции всю жизнь работаешь, с умными людьми общаешься, и то людей глупыми называешь. Поработал бы ты, например, на водокачке, – там-то уж полный атас, – высказался Юрий Иванович.
Я еще не знал того, что одного из членов экспедиции не допущу к Городу Богов
Среди нас во время прощального вечера у Ирины Казьминой не было одного, пятого члена тибетской экспедиции – кинооператора Квитковского. Он, москвич, ночевал дома. И это было естественно.
Квитковский попал в экспедицию по рекомендации некоторых авторитетных людей. У него был набор прекрасной видеоаппаратуры, он имел большой опыт горных съемок и монтажа фильмов об альпинистах. Обращали на себя внимание его предприимчивость, деловитость и физическая закалка.
Но глаза! Его выдавали глаза. Они были холодными и тяжелыми. Познакомившись и беседуя с ним, я несколько раз пытался перевести струю разговора на романтический лад; он поддерживал этот стиль, но глаза оставались неприятно механическими. От этого взгляда я тушевался и старался тут же подойти к романтичному Селиверстову, чтобы во время разговора с ним восстановить столь притягательный и жизнеутверждающий романтический дух. Равиль тоже был романтичен. И даже рассудительный и сверхскрупулезный Рафаэль Гаязович отличался детской наивностью, нередко выпучивая глаза и спрашивая «правда?».
А Квитковский был холоден. Этим он меня начал уже нервировать, но я терпел, надеясь, что в экспедиции он изменится к лучшему, да и понимая, что времени на смену кинооператора у нас не хватит. Я очень сожалел, что не могла пойти в экспедицию Елена Масюк, романтичность которой была переплетена с ее душевной мощью, закаленной в чеченских и гималайских боях.
Жаль, что в экспедицию не смогла пойти Елена Масюк
Утром, когда мы, погрузив рюкзаки в микроавтобус, ехали в аэропорт Шереметьево-2, я, поглядывая на Квитковского, почему-то вдруг вспомнил «Долину Смерти». Я представил, что на высотах 5000–6000 метров, когда физическое выживание выходит на первый план, будет очень трудно сохранить розовую романтическую настроенность, столь необходимую, чтобы слушать «шепот гор» – единственную и призрачную ниточку, способную подсказать месторасположение «Долины Смерти». Мне стало не по себе, когда я понял, что вряд ли смогу слушать «шепот гор» под холодным критическим взглядом, утверждающим, что горы – всего лишь препятствие альпинистского порядка. А кроме того, я еще понял, что рядом с холодными глазами я не смогу взывать к горам, упрашивая их показать нам Город Богов. Эти глаза помешают.
Квитковский был альпинистом того сорта, которые «покоряют» горы, но не любят их.
Вскоре, в экспедиции, я приму единоличное и на первый взгляд нелогичное решение отправить Квитковского обратно в Москву, не допустив его к району Города Богов. И в ходе всей экспедиции у меня сохранится уверенность в том, что я поступил верно, а совесть, к которой я прислушиваюсь всю свою жизнь, не будет мучить меня. А тогда, когда облака разойдутся и Тибет во всем величии покажет нам Город Богов, я буду радоваться, что рядом с нами нет человека с холодными глазами.