Как мы учимся горевать? Общество предлагает свои обычаи и обряды, но мы и сами знаем, как себя вести, чувствуем это всем телом, знаем наизусть. Сначала мы протестуем и отказываемся принимать правду; мы предпочитаем думать, что любимый волшебным образом вернется. Потом мы утопаем в слезах. Потом погружаемся в отчаяние; мир словно прогибается под предельной тяжестью нашего горя. И наконец, мы скорбим. Со временем мы успокаиваемся, утрата теперь значит для нас не больше, чем потерявшаяся пуговица, и отправляемся на поиски новых привязанностей.
А теперь представим ребенка – осиротевшего или страдающего от жестокого обращения. Когда по чьей-то злой воле или в силу обстоятельств изначальная связь между родителем и ребенком нарушена, приходят глубокие психологические последствия. Со временем у такого человека могут возникнуть проблемы в браке, расстройства личности, неврозы или трудности с воспитанием детей. Ребенок, лишенный любви, всю жизнь ищет крепких, надежных отношений и безраздельно любящее сердце, которое должно принадлежать ему по праву рождения. Повзрослев и не находя ничего, что указывало бы ему путь именно к таким отношениям, он ожесточается, никому не верит и замыкается в одиночестве. Ребенок, чувствующий себя незащищенным, отвергнутым или нелюбимым, становится тревожным, назойливо прилипчивым и нерешительным. Такой отвергнутый ребенок – он словно слышит, как окружающие говорят: «Это такой человек, которого можно только презирать», – может попытаться стать самодостаточным, отказаться от любви и не рисковать: не требовать настоящего внимания ни от кого. Он начинает сердиться на самого себя и уже не нуждается в другом обвинителе, в толпе линчевателей. Он чувствует себя так, будто его поймали в момент совершения преступления, и это преступление – сама его жизнь. Но можно ли спасти настолько травмированного ребенка? Исследования показывают, что постоянного присутствия рядом с ребенком хотя бы одного сочувствующего взрослого достаточно для того, чтобы он вырос практически неуязвимым (в противном случае этот же ребенок может вырасти крайне тревожным и неуверенным). В идеале должен быть такой родитель, которого ребенок воспринимал бы как своего сторонника, защитника, покровителя, приверженца, спонсора, доброжелателя и обожателя, вовлеченного в его жизнь. Однако минимум – это надежный ангел-хранитель. И не обязательно родитель, а просто тот, кто всегда рядом, кто, так сказать, сидит в зрительном зале, подбадривая аплодисментами всегда, независимо от того, проигрываешь ты, например, в бейсболе или выигрываешь, нанося меткие удары.
Синди Хазан, психолог из Корнеллского университета, и ее коллеги пошли еще дальше, проведя прямые параллели между многими стадиями детских привязанностей и романтической любовью в зрелости. Они обнаружили, что детский опыт может предопределить (а иногда исказить или извратить) любовные отношения, которые возникнут позже. Однако ничто не приобретает заданных раз и навсегда форм. По мере взросления человек создает новые привязанности, и некоторые из них сглаживают травматический опыт, полученный в детстве. И это важный вывод, поскольку он предполагает, что детям, с которыми плохо обращались (а они, по сути, калеки с точки зрения любви), со временем все же можно будет помочь. Как знает всякий, кто либо посещал, либо сам проводил психотерапевтические сеансы, психотерапия – это профессия, источником которой является любовь. Почти всякий пациент психотерапевта страдает от того или иного любовного расстройства, и каждому есть что рассказать – о любви потерянной или отвергнутой, запутанной или преданной, извращенной или соединенной с насилием. Кабинеты психотерапевтов доверху наполнены обломками разрушенных привязанностей. Люди приходят туда разуверившимися и измученными. Некоторые из них пребывают в патологическом унынии, истоки которого – в несчастном детстве, изобиловавшем опасностями, домогательствами и упреками. Они – инвалиды незримой войны, не подозревающие ни об участии в ней, ни о своем увечье. И есть ли битва более жестокая? И есть ли враг милее?
Все воспламеняет огоньПрирода любви
Расстройства любви
Покалеченная любовь
Среди множества физических недостатков, которые возможны у человека, мало столь же ужасных, как неспособность любить. Поскольку нам кажется, что любовь – чисто психологическое явление, у нас даже нет слова, которым можно было бы назвать людей, биологически к ней не способных. Однако есть такие несчастные, которые из-за повреждения части мозга не могут испытывать чувств. Этой горстке неудачников, в отличие от людей с физическими ограничениями, не помочь никакими телемарафонами. Нет таких аббревиатур, которыми можно было бы обозначить их болезнь. Нет таких правительственных структур, которые бы о них позаботились. Иногда мы думаем о любви как об удовольствии, которое чуть сильнее возбуждающего хобби типа прыжков со скалы на тарзанке. Но тогда зачем сетовать на ее отсутствие? Ветераны «боевых действий» страсти скорее должны завидовать тем, кого не взволновало это чувство.
Антониу Дамазио, невролог из Университета Айовы, рассказал о любопытном случае, когда человек (назовем его Джоном) жил обычной жизнью бухгалтера, мужа и отца. Когда Джону было тридцать пять лет, в передней части мозга у него обнаружили доброкачественную опухоль и ее удалили. Операция прошла успешно, но вскоре после нее он резко изменился как личность. Он развелся с женой, спутался с проституткой, проявлял служебную безответственность, не задерживался ни на одной работе, обнищал – и при этом не чувствовал ни малейшего смущения или тревоги. Лишь спустя десять лет мучений его брат наконец нашел для него врача.
С помощью МРТ Дамазио обнаружил, что у Джона поврежден вентромедиальный участок префронтальной коры мозга, небольшой участок мозга в межбровной зоне – скорее всего, это случилось во время операции по удалению опухоли. Именно этот участок, судя по всему, отвечает за эмоции и их производит. Именно сюда поступает информация от органов чувств, и именно отсюда исходят сигналы в автономную нервную систему (АНС). АНС контролирует непроизвольные действия организма: биение сердца, дыхание, потоотделение, расширение зрачков и кровяное давление. Потные ладони, учащенный пульс, затрудненное дыхание, равно как и другие ощущения – зачастую все эти факторы присутствуют одновременно, чтобы сигнализировать о нахлынувшем чувстве. Если вы впервые в жизни ночью погружаетесь под воду с аквалангом и теряете из виду вашего напарника-дайвера, то чувство, которое вы испытаете, будет смертельный страх. Если вы встречаете кого-то особенного, с кем ужасно хотите познакомиться поближе, то чувство, которое вы испытаете, будет страх повести себя глупо и быть отвергнутым. Можно сказать, что этот участок мозга подобен городу в джунглях: он соединяет темные дебри наших чувств с цивилизацией внешнего мира.
Дамазио подключил Джона к аппарату, подобному детектору лжи, и показал ему массу эмоционально насыщенных слайдов, дал ему прослушать множество разных звуков, забросал его вопросами. Некоторые из этих образов были агрессивными, порнографическими и неэтичными. Джон не прореагировал ни на один из них. Его реакция на изображение усеянного цветами поля не отличалась от реакции на убийство.
Узнав об этом исследовании, я сразу же подумала о фильме «Бегущий по лезвию», снятом Ридли Скоттом. Пугающие, жестокие, резкие – его музыкальные и визуальные образы остаются с человеком надолго. В этом фильме показан футуристический мегаполис, в который превратился деградировавший Лос-Анджелес. Его улицы залиты водой, сочащейся из треснувших водопроводных труб, на асфальте чернеют лужи мазута, над которыми летают гонимые порывами ветра обрывки газет. А наверху электронные рекламные табло заполняют небо световой грязью. В чайнатауне – толпы народа, зловоние и смог: подобный ад даже трудно себе и вообразить. Цивилизация прекратила свое развитие. Общество – это труп, наблюдающий за собственным разложением и распадом. Никто из здешних обитателей не понимает, что гниет заживо, но, когда они целуются, слышно, «как кости лязгают о кости». По тротуарам струятся жидкости, вытекающие из тел. Улицы кишат людьми, словно забальзамированными в бессознательном состоянии. Здесь все покупается и продается. Люди живут здесь потому, что им есть что скрывать или они готовы сотворить зло, и ежедневно перерезается столько глоток, что возникло ремесло точильщика ножей.
Харрисон Форд играет грязного убийцу-полицейского, которого послали на это дно обнаруживать человекоподобных роботов, которые сбежали из внеземной цивилизации и прибыли на Землю, чтобы найти своего изобретателя. Гуманоиды узнали, что они запрограммированы умереть в конкретный момент, но, даже будучи жестокими и кровожадными маньяками, они тоже умеют думать, умеют привязываться к другим и не хотят умирать. Им нужно встретиться с их хладнокровным создателем и узнать, как долго продлится их жизнь. В широком смысле «Бегущий по лезвию» – это фильм об ужасающем поиске своей человечности и души, о том, как поставить перед Создателем трудные вопросы о любви, смерти, добре и зле.
Но как же главному герою и другим наемным убийцам распознать гуманоидов? Тестируя потенциальных подозреваемых, монотонно задавая им провокационные вопросы. Только настоящий человек бьется над вопросами сострадания, нравственности или социальной ответственности. Во время этого теста герой Форда, надеясь обнаружить улики, следит за размером зрачков испытуемых. Автономная нервная система заставляет зрачки расширяться, когда человек сталкивается с такими острыми ощущениями, как ужас, секс или насилие (хотя бы в своем воображении). Быть человеком – значит быть эмоциональным и постоянно испытывать разные чувства, включая любовь. Утратить все это – значит утратить свою бурлящую человечность. Именно поэтому брат Джона – типично по-человечески – обеспокоился судьбой брата.
Проклятие племени ик
Травмы бывают разными – и очевидными, такими как удар по голове, и скрытыми, такими, например, как длительное ущемление самооценки ребенка. Если любовь – это естественное, даже неотъемлемое человеческое чувство, исток семейных взаимоотношений, то, что имеет ключевое значение для воспитания ребенка, – значит, ее невозможно уничтожить у целых народов, не так ли? Одно из самых любопытных заявлений о настоящих «калеках любви» сделал антрополог Колин Тернбулл. В 1970-х Тернбулл прожил два года среди людей племени ик – небольшого сообщества охотников и собирателей в отдаленной, безлюдной горной местности Уганды. До этого он знал о них мало – кроме того, что их осталось всего две тысячи, и того удивительного факта, что их язык больше похож на классический египетский эпохи Среднего Царства, чем на какой-нибудь из живых языков. Для Тернбулла было особенной удачей поселиться среди них, потому что антропологу удобней наблюдать за жизнью одновременно и небольшой, и обособленной общины. Его ожидания были основаны на представлениях антропологов о том, как устроены общества охотников-собирателей. Обычно женщины собирают корни, ягоды и другие растения, составляющие основу их рациона, а мужчины группами уходят на охоту, с которой они могут вернуться с мясом – или не вернуться вовсе. Охота в жизни племени воспринимается как нечто магическое, поскольку она чревата теми опасностями и волнениями, без которых обходится собирательство. Однако добывание пищи женщинами считается таким же важным, потому что бо́льшую часть ежедневного рациона обеспечивали именно они.
Взаимодействие между людьми в племени жизненно необходимо для всего – и для охоты, и для собирательства. Поскольку такие племена очень зависят от земли, которая дает им пищу, обычно у них возникает глубоко мистическое отношение к среде их обитания. Они демонстрируют такие качества, которые мы очень ценим и у себя: гостеприимство, великодушие, привязанность, честность и милосердие. И действительно, эти качества значат для нас так много, что мы называем их «добродетелями» (наравне с сострадательностью, доброжелательностью и благоразумием).
Для охотников-собирателей эти «добродетели» являются не бережно ценимыми этическими понятиями, сознательно избранными качествами или даже предпочтениями, но частью инстинктивной стратегии выживания. Они обеспечивают сосуществование в небольшом замкнутом обществе, которое без них погибнет. Нашими предками были охотники и собиратели, из групп которых постепенно образовалось наше общество, и мы сохранили их инстинкты и черты, но эти достоинства не особенно помогают нам теперь в современных, постоянно расширяющихся обществах. Но мы до сих пор их ценим. Поселившись среди племени ик, Тернбулл сначала был опечален, а потом его охватили ярость и ужас. Вопреки ожиданиям, он обнаружил, что любовь к собственным детям, родителям и супругу «отнюдь не является базовым человеческим качеством»: это всего лишь «роскошь, которую мы можем себе позволить, лишь когда живем в достатке». Представители племени ик стали настоящими чудовищами: они утратили способность любить.
В свое время ик было племенем удачливых охотников. Однако когда власти Уганды запретили охотиться в Национальном парке долины Кидепо, на родных землях этого племени, оно предприняло отчаянную попытку добывать себе пищу, занимаясь сельским хозяйством в соседних горах с их выжженной, похожей на лунную поверхность землей. Бесплодные горы изобиловали такими глубокими расщелинами, что по ним невозможно было пройти и ста метров, не наткнувшись на бездонный овраг. Но идти было больше некуда. Постоянно страдая от засухи и голода, уже через три поколения люди из племени ик стали враждебными, эгоистичными и подлыми. От любви, вместе с другими так называемыми добродетелями, они отказались потому, что не могли себе этого позволить. Чистая экономика, и больше ничего. Каждую секунду своего бодрствования – садясь на корточки, чтобы сходить в туалет, занимаясь сексом (что происходило редко), даже во время еды – они обшаривали взглядом горизонт в поисках пищи. Тернбулл пишет:
Однажды я увидел двух юношей, сидящих высоко на гребне горы Калимон: они занимались взаимной мастурбацией. Казалось, что им в какой-то степени весело, но не слишком, потому что в их действиях не чувствовалось обоюдной привязанности; каждый из них смотрел в своем направлении, высматривая то, что указывало бы на еду…
Борьба за объедки была постоянной – садистской, коварной и жестокой. Самая распространенная социальная «валюта» – взаимопомощь – потеряла всякую цену. Кто бы ни встречался на пути у представителя племени ик – член семьи, племени или чужак, – он требовал от них лишь одного: «Дай мне еды» (или табака). Чувство юмора сохранилось у этих созданий лишь в форме злорадства: они обижали других, что-то у них отнимали, причиняли им – даже собственным детям – вред, а потом покатывались со смеху, потешаясь над этим. Одним из любимых развлечений и высших удовольствий было убедительно лгать или эксплуатировать других, но еще большее наслаждение эти «люди» испытывали потом, рассказывая жертве о том, что ее одурачили, и наблюдая за тем, как она от этого страдает. Стариков не кормили, чтобы не тратить еду попусту; их оставляли мучительно умирать в одиночестве. «На второй год засухи стала привычной такая картина: юноши разжимают рты старикам, вытаскивая оттуда пищу, которую те жевали, но не успели проглотить». Детей выгоняли из дома в трехлетнем возрасте, надеясь, что они сами о себе позаботятся, сколотив некое подобие банды.
Люди не испытывали привязанности и других чувств к своим родственникам, даже к ближайшим членам семьи. Если дети умирали, родители думали, что им повезло. Тернбулл рассказывал, что он видел, как недавно родившая ребенка женщина положила младенца на землю и отошла, а через некоторое время обнаружила, что его утащил леопард. Это огорчило всех, и особенно мать (главным образом из-за того, что у нее пропадет молоко), однако всех соплеменников утешала мысль о предстоящей охоте. Она наверняка будет успешной: зверь явно где-то поблизости и он сыт, а значит, сонный и спокойный. Так в самом деле и оказалось; леопарда выследили, убили его, изжарили и съели, «вместе с ребенком».
Всякий, находивший еду, съедал ее быстро и втайне от других. Понятия «хотеть» и «нуждаться» слились воедино. Люди хотели только того, в чем они нуждались, а если и хотели кому-то помочь, то только потому, что им это было нужно. Они перестали совершать обряды: обряды требовали пиров, но пищу нельзя было расходовать столь расточительно. Но, пожалуй, самым страшным было то, что люди племени ик больше не встречались глазами друг с другом. Если они садились вместе неспешно строгать на щепки деревянные палочки – смотрели на движения рук соседей, а не им в лицо. А если случайно и встречались глазами, то смущенно отворачивались. Они не испытывали ни малейшего человеческого интереса или соучастия.
«Было трудно обнаружить чувства где бы то ни было», – пишет Тернбулл. Все сострадательные чувства заменились своекорыстием:
Я не увидел семейной жизни в таком виде, в каком она существует в мире почти везде. Я не увидел ни малейшего проявления любви с ее готовностью к самопожертвованию, способностью признать, что мы существуем не только сами по себе, но нуждаемся в других. Я даже почти не видел того, что можно было бы назвать симпатией… В жизни этих людей просто не осталось места для такой роскоши, как семья, чувства и любовь. Для тех, кто находится на грани голодной смерти, эта роскошь может обойтись слишком дорого… Все было совершенно обезличенно… Дети, как и старые родители, – бесполезные придатки. Всякий, кто не может позаботиться о себе, становится бременем и мешает выживать остальным.
С бесконечным, как африканские просторы, отчаянием Тернбулл покинул обиталище племени ик и уехал назад к цивилизации. Вернувшись через год, который выдался очень плодородным, он, к своему ужасу, обнаружил, что, несмотря на обильный урожай, гниющий теперь на полях, люди племени ик не изменились. Было слишком поздно. Эгоизм среди людей, живущих без любви, укоренился и распространился как опасный сорняк, вытеснив почти все остальное. Семья уже не имела никакого значения – ни эмоционального, ни экономического. Ничего не значили ни дружба, ни уважение к жизни. Печалясь о судьбе племени ик, Тернбулл пришел к пессимистическому выводу, что эти люди сделали такой же выбор, какой могли бы сделать и все мы, если бы столкнулись с подобными трудностями.
История племени ик пугает. Если любовь способна исчезнуть из людской жизни так быстро, – это означает, что ее нельзя назвать необходимостью, это скорее роскошь – или даже выдумка. И это, вероятно, ужасная правда. Ужасная, потому что она заставляет усомниться в прочности любви. Ужасная, потому что для людей из племени ик любовь стала глупой и опасной, пустой тратой энергии. Любовь не превозмогла все. Подобно сложной мелодии, которую долго никто не воспроизводил, она оказалась утрачена навсегда.
Чему может научить нас эта история? Есть ли у нее параллели в западном обществе, где стариков прячут в частных домах престарелых, а детей – в детских садах, где взаимодействие заменилось своекорыстием? В обществе, в котором мы с грустью вспоминаем о больших семьях, но постоянно меняем друзей, не успевая к ним привязаться? Неужели те ценности, которые нам особенно дороги, нельзя считать неотъемлемо человеческими – они лишь побочный продукт одной из форм стратегии выживания, именуемой обществом? На двух приведенных выше примерах мы видели, как утрачивается способность любить – в одном случае любовь исчезла из-за повреждения головного мозга, в другом – капитулировала перед процессом приспособительной эволюции. В обоих случаях любовь была утрачена из-за вреда, нанесенного нервной системе, и поэтому нам стоит серьезно задуматься о скрытой части айсберга – того зла, которое стоит за жестоким обращением с детьми, за массовым голодом и недоеданием. Например, мало кто задавался вопросом о том, что произойдет с интеллектом и психикой детей Сомали, если они выживут. Их истощение ассоциируется с недостаточным умственным развитием, а отсутствие воспитания – с бесправием. Любовь изолирует от жестокости жизни. Чему учит нас история племени ик? На их примере мы видим, в какое низменное существо превращается человек, полностью лишенный способности любить.
Если способность любить – это нечто, что можно разрушить, у нее должно быть свое физическое измерение, она должна быть материальна. Где она находится в организме? Когда Уистен Хью Оден пишет о тайне того, почему «любовь окрепла, надежда вернулась в сердца благодаря химической гармонии», он подшучивает над романтической любовью и напоминает нам об органической химии взаимного притяжения. Люди всегда считали, что любовь находится в сердце – может быть, благодаря его громкому, надежному, равномерному, утешающему биению; это по-матерински успокаивающее биение сопровождает нас всю жизнь, еще до рождения. Представление о том, что любовь и другие важные эмоции находятся в сердце, отражено в древнеегипетском языке. «Аб» – иероглиф, обозначающий сердце, – имел форму танцующей фигуры. При виде любимого человека или при мысли о нем сердце бьется быстрее. Не имея представления о том, где зарождается любовь, мы предполагаем, что этим местом должна быть самая беспокойная часть нашего организма – этот шумный обитатель нашей грудной клетки. Но разве не странно, что многие с нежностью думают об одном из своих внутренних органов? Изображение сердца украшает поздравительные открытки, пакеты с донорской кровью, кофейные чашки, наклейки на бампере, изображения Распятия. Реальное сердце, которое видят во время операций хирурги, кажется жалким символом столь многочисленных эмоций. «В глубине моего сердца», – говорим мы, и это значит что-то вроде «в сокровенных глубинах лабиринта моих чувств». Предполагается – исходя из несформулированной логики, – что без сердца нет жизни. Так и без любви. К тому же любовь представляется такой деспотической и упрямой, что у нее непременно должен быть какой-то источник: если не бог, или богиня, или, скажем, волшебник из страны Оз, отдающий приказания, то тогда единая фабрика клеток, невидимый орган. Зарождается ли любовь в мозгу? Переносится ли она гормонами? Являются ли феромоны вестниками любви? Какой биологический механизм позволяет нам ощущать любовь? Или, если уж речь зашла об этом, как начинается любовь?