Поскольку у человека за жизнь рождается относительно малое количество детей, естественно стремиться к тому, чтобы каждый младенец дожил до зрелости. Если бы любовь не стала силой, связывающей как мать и дитя, так и мужчину с женщиной, мы бы не выжили. Женщина во время родов терпит муки, рискует собственной жизнью и здоровьем, а ухаживая за ребенком, жертвует свободой и досугом. Благодаря любви ребенок ощущает важность своего существования. Однако, когда он рождается, значительная часть его мозга еще формируется – фактически большинство нейронных связей у ребенка возникает после рождения. Но как они будут развиваться, зависит от того, что произойдет в несколько первых лет жизни – в то время, когда он постигает сложное искусство быть человеком, в том числе обучаясь тому, как отдавать и принимать любовь. Множество полученных в результате исследований данных подтверждают, что все, чему ребенок научится в эти первые годы, предопределяет его эмоциональный настрой до конца жизни.
Психофизиолог Гэри Линч обнаружил, что глубоко эмоциональные события стимулируют клетки мозга больше обычного. Потом эти нейроны становятся чувствительными к подобным событиям. И чем чаще они случаются, тем активнее и активнее реагируют нейроны. Это происходит потому, что с каждым разом фермент подает сигналы все большему количеству рецепторов, находящихся в синапсе, – месте контакта между нейронами. А это, в свою очередь, позволяет получать все больше и больше информации. Этим можно объяснить то, что «практика – путь к совершенству». Этим же объясняется и то, почему человек может заговорить на иностранном языке или научиться лечить зубы, если будет упражняться в этом достаточно долго. Дети учат языки быстро и легко, когда они совсем маленькие, тогда как взрослым то же самое едва ли по силам. Это же относится к языку эмоций и грамматике чувств. Как проницательно замечает Энтони Уолш:
От информации, передаваемой детям в решающие первые годы жизни и касающейся их собственной значимости и привлекательности, чрезвычайно зависит то, как они потом будут оценивать собственную пригодность или непригодность. Наше исследование самоуважения показало, что ранняя родительская опека несравненно значимей всех других факторов, исследованных при оценке уровней самоуважения у студентов колледжа. Раз любовь так невероятно значима для нас на протяжении всей жизни, крайне необходимо, чтобы на этом этапе развития в сознании ребенка были созданы некие колеи любви, старательно и усердно используемые. Если эти колеи будут достаточно глубокими, в последующей жизни он будет расположен отвечать миру заботой, состраданием и доверием.
Почему это так важно? Потому что в противном случае «более поздние контакты, даже и позитивные, будут иметь тенденцию восприниматься тем же самым негативным образом. Они будут направляться по той же самой неправильной колее негативного восприятия, как если бы какой-то озорной стрелочник, дежурящий у ключевого неврологического транспортного узла, готов был пустить под откос любой поезд приятной мысли или чувства». Человеку, чтобы любить, нужно быть любимым. Из нелюбимых детей часто вырастают взрослые, для которых любовь – это чужбина, и иногда их судьба складывается даже еще несчастней. Без любви человек может увязнуть в зыбучем песке депрессии, зачахнуть и даже умереть. Сообщить человеку о том, что он нам мил, можно по-разному, и далеко не только словами, но и прикосновениями и поглаживаниями, и это одна из причин того, почему грудное вскармливание следует поощрять всегда, когда это только возможно. Прижимать к себе ребенка, успокаивать его нежными прикосновениями просто необходимо. Это имеет столь важное значение для его развития, что дети, которых не ласкали, вырастают не такими высокими, как следовало бы, зачастую имеют более низкий коэффициент интеллекта, неспособны к обучению, подвержены многочисленным аллергиям и расстройствам иммунной системы. На самом базовом уровне они думают, что мать их не защитит, что они никому не нужны, и потому не стоит тратить энергию на то, чтобы продолжать расти. Очень маленькие дети не рассуждают, а реагируют своим телом; они могут только чувствовать. Так что, если их не ласкали, они естественным образом предполагают, что их бросили или скоро бросят, и не чувствуют себя защищенными в этом мире. Исследования, проведенные на крысах, обезьянах, и эксперименты с участием людей ясно показывают, что те, кого ласкали и любили, развиваются нормально, а те, кто был этого лишен, замедляют свое развитие – и физическое, и психологическое. Даже получающие хорошее питание дети могут страдать от синдрома, именуемого «неспособность к росту», – в случае, если с ними не обращались ласково. Иногда ребенок, сосущий материнскую грудь, перестает сосать и ждет, когда мать прижмет его к себе, успокоит, поговорит с ним – и только после этого он начинает сосать снова. Чтобы преуспеть, ребенок должен чувствовать, что его ценят и любят, и во многом это понимание складывается благодаря тому, что его обнимают, целуют, прижимают к себе[42].
Когда мы изо всех сил пытаемся понять, почему в мире существует зло, нам надо помнить о том, какую роль играет отсутствие любви. Наши инстинкты могут научить нас только тому, что является для нашего рода нормальным и жизнеутверждающим. Но они не могут нам помешать совершать поступки, результатом которых станет неврастеническое или даже преступное поведение наших детей. Во многих исследованиях подчеркивается связь между преступностью и недостатком любви и показывается, что в детстве будущие преступники были, как правило, ее лишены, что и предопределило их наклонности. Если ребенку отвечали жестокостью и отталкивали его, позже ему будет трудно заводить друзей или завязывать любовные отношения. Его внутренний «стрелочник» истолкует сигналы неправильно и направит поезд жизни такого человека по той единственной колее, которую сможет обнаружить, – по колее, определяемой пессимизмом, неприятием, страданиями и недоверием в любви. Она не будет ассоциироваться с удовольствием; возможно, даже будет вызывать фрустрацию, гнев, агрессию. Девяносто четыре человека находились под наблюдением ученых Гарвардского университета в течение тридцати пяти с лишним лет, и исследователи пришли к простому выводу: те, кто был счастливым ребенком, стали счастливыми взрослыми, а те, кто был несчастным в детстве, стали несчастными взрослыми. К этому следует добавить многочисленные доказательства тесной связи между жестоким обращением в детстве и преступным поведением. Как отмечает Эшли Монтегю:
Покажите мне убийцу, закоренелого преступника, малолетнего преступника, психопата, «рыбу бесчувственную» – и почти в каждом случае я вам покажу трагедию, возникшую из-за того, что в детстве человека не любили как следует.
Дважды я встречала людей, которых я бы назвала психопатами. Они оба были необычайно яркими, находчивыми, богатыми, влиятельными и знаменитыми. Они имели огромную власть над всеми, кто их окружал, стремились к риску, у всех на виду оскорбляли нижестоящих и совершали поступки, которые большинство людей назвали бы гнусными. И тот и другой предлагали мне остаться в гостях подольше, провести с ними несколько дней, но в обоих случаях я отказывалась. В их голосах было что-то неприятное – настолько неприятное, что с ними я не чувствовала себя в безопасности. Их голоса были начисто лишены всякой эмоциональности, и в их разговорах отсутствовало важнейшее человеческое качество – способность отождествлять себя с другими. Похоже, они были совершенно лишены какого бы то ни было нравственного чувства или чувства вины, не испытывали страха перед наказанием. Им было бы так же легко жениться, как и убить. Не знаю, жестоко ли обращались с ними в детстве и были ли они тогда обделены любовью, но они идеально соответствовали этому психологическому портрету.
Заставить забыть неправильные уроки детства, полученные поневоле, – одна из труднейших задач психотерапии, которая особенно усложняется из-за того, каким образом откладывалась в мозгу искаженная информация. По мнению Дэниэла Алкона, исследователя из Национального института здоровья и специалиста по проблемам памяти, травматические воспоминания детства, судя по всему, стереть невозможно. Записанные на толстом стволе дендритного дерева (отростка нейрона. – Перев.), они занимают центральное положение. Более поздние воспоминания записываются на его периферийных участках, а потому они значительно слабее и отличаются непостоянством. Это не значит, что взрослые не могут оставить дурные привычки или освоить новые навыки. Конечно, могут. (Этим объясняется популярность надписи на футболке: «Никогда не поздно иметь счастливое детство».) Однако существует большая разница между способностью научиться удерживать в бурном море на плаву лодку или постичь тонкое искусство социализации – и умением достичь душевного равновесия, если изначально у вас его вообще не было. Это возможно, хотя и нелегко. Вам придется изменить модели своего поведения и модели понимания опыта. А это значит, что придется изменить само ваше мышление, что может оказаться чрезвычайно болезненным. Мозг умеет приспосабливаться и способен к переменам, но в молодости это дается гораздо проще. Хотя любовь – это природное тонизирующее средство, к которому тянутся все дети, их нужно ею насытить и, следовательно, научить ей. В тексте популярной песни предупреждают не напрасно: «Учите ваших детей хорошо…»[43]
Эволюция любви
Дети часто рисуют пещерных людей и динозавров на одной и той же картинке и любят играть с крошечными фигурками – копиями немыслимо огромных зверюг с острыми как бритвы зубами. Способность ребенка очаровываться громадным – один из маленьких парадоксов жизни. Однако на самом деле вокруг динозавров, когда они господствовали, не было никаких людей, потому что динозавры жили за миллионы лет до того, как появились люди. Но только человеконенавистники среди нас могут сожалеть о том, что динозавры вымерли, потому что, если бы они не вымерли, нас бы здесь не было. После их гибели освободилось место для маленьких, пугливых, похожих на белочек млекопитающих, которые привели к нашему появлению. На самом деле динозавров было не так много, но это были исполины с соответствующими аппетитами. В противоположность крупным одиночкам существовали целые стаи млекопитающих поменьше. И та и другая стратегия окажутся действенными: или несколько великанов, большинство из которых выживет, или толпы карликов, большинство из которых погибнет.
Какая бы катастрофа ни постигла динозавров, оставив в живых достаточно наших млекопитающих предков, но после их гибели млекопитающие распространились по планете, размножились, эволюционировали, увеличились в размерах, изменили свой вид и усовершенствовали свой мозг. И вы читаете об этом благодаря тому, что динозавры вымерли. Эта случайность эволюции меня пугает, потому что подчеркивает, насколько оно на самом деле хрупкое, наше человечество. Путешествуя, я видела изумительные ландшафты и удивительных животных, но нет ничего более удивительного или волнующего, чем человеческие существа. Мы не отличаемся от других живых существ и не отделены от них. Мы не боги, имеющие право разрушить наш мир или другие миры, но необычные и замечательные существа, эволюционировавшие на этой планете. Мы – удивительный фейерверк фантазии и материи. Наше сознание причудливо, как пейзаж Большого каньона. Наши потребности столь же удивительны, как теплый день среди зимы. Наши желания сладострастны и темны, как глубины океанов. Мы – чудеса природы.
Гибель динозавров была лишь одним из элементов удачи, позволившей эволюционировать человеческим существам. Но были и другие важные факторы, и один из них – любовь. «Выбрав» способность любить и сделав ее ключевым элементом нашей биологии, эволюция сделала нас такими, какие мы есть. В противоположность тому, что всегда доказывали философы, моралисты, теоретики, родственники и советчики, любовь – это не выбор. Это биологический императив. И так же, как эволюция благоприятствовала тем человеческим существам, которые смогли держаться прямо, она благоприятствовала и тем человеческим существам, которые чувствовали любовь. Она благоприятствовала им потому, что любовь чрезвычайно ценна для выживания. Те, кто чувствовал любовь, гарантировали своему потомству выживание; это потомство унаследовало способность любить и жило дольше, производя еще больше собственного потомства. Со временем стремление к любви стало частью нашего генетического наследия, а потом укоренилось еще глубже, став больше чем простой склонностью, способностью или чем-то унаследованным, и уже руководило нами во всех наших начинаниях. Любовь стала тем капиталом, который мы вкладывали в каждое наше дело, и люди стали капиталистами, «богатевшими» на рискованных эмоциональных предприятиях.
Материя наследует материю. Эмоции, индивидуальность, желания – все возникает в организме, из химических веществ. Мозг – это всего лишь полтора килограмма крови, грез и электричества, и, однако, из этого обреченного на смерть куска материи возникают сонаты Бетховена, джаз Диззи Гиллеспи и желание Одри Хепберн провести последние месяцы своей жизни в Сомали, спасая детей. Неудивительно, что мы создали множество приспособлений (таких, как радиоприемники и радары), являющихся преобразователями, – аппаратов, которые переводят ощущения в электричество. Это неудивительно потому, что мы и сами – преобразователи. Уолт Уитмен был прав, написав: «О теле электрическом я пою». Каждая из клеточек нашего тела заключена в оболочку, насыщенную электричеством, и даже клетки нашего мозга искрятся энергией и бушуют, как совокупность крошечных гроз с молниями. Многие из наших приборов – это всего лишь донельзя упрощенные модели нас самих – наших рук, глаз и так далее. Мир говорит с нами на своих непонятных языках формы, цвета, движения, звуковых волн и запахов, и мы их все преобразуем в электрический диалект, на котором говорят наши тела, посылая сообщения азбукой Морзе и сигнализируя мозгу. Когда мы любим всем сердцем, всей душой, изо всех сил, это – электрическая страсть. Любовь развивается в нейронах мозга, и ее развитие зависит от того, чему обучились эти нейроны, когда мы были детьми. Эволюция предоставляет чертежи для строительства дома нашей жизни. Однако, как и в случае с домом, многое зависит от мастерства и опыта строителей, от законов и норм общества, от особенностей или качества материалов, не говоря уже об эффекте случайностей вроде торнадо, оползней или наводнений, аварий водопровода, прихотей приемщиков, контролеров, хулиганов или соседей. То, как мы любим, зависит от биологии – и от нашего опыта.
Адаптирующийся мозг
Если потребность в любви инстинктивна, неотъемлема, если она – часть энергосистемы, то как тогда ее можно еще и формировать? Люди – великие импровизаторы. Мы изменяем, мы создаем, мы изобретаем новые стратегии. Если пищи становится недостаточно, мы отправляемся туда, где ее больше, или меняем наш рацион, или выращиваем продовольствие, или синтезируем еду, или конструируем транспортные средства, чтобы привозить продукты издалека. И так легко мы приспосабливаемся потому, что не можем произвести большое потомство. Представители животного мира откладывают много яиц, дают большой приплод или часто рожают, и у них есть хороший шанс, что некоторые из их генов выживут и сохранятся в следующем поколении. Жизнь для них дешева. Лягушка мечет икру в залитый лунным светом пруд лишь незадолго до того, как большая часть этих икринок будет съедена хищниками. Если всего лишь несколько икринок выживут, чтобы стать головастиками, а несколько головастиков – лягушками, – все идет правильно. Лягушки в любом случае не мигрируют далеко, а если и мигрируют, то выбирают аналогичную среду обитания. Таким образом, лягушки следуют строгим правилам поведения. У них нет необходимости поступать по-другому.
Однако люди рожают не так много детей, и в большинстве случаев лишь по одному в год. Если этот ребенок умирает, его «резервных копий» не существует. При этом люди живут в разных климатических условиях. Чтобы обеспечить своему потомству безопасность и дать ему возможность дожить до зрелости, люди должны принимать множество решений, в зависимости от препятствий и угроз, с которыми они сталкиваются изо дня в день. А это требует того, чтобы мозг работал искусно и гибко – чтобы, упорно подчиняясь основным инстинктам, он в то же время умел приспосабливаться к новым условиям. Отдельные люди и племена обладают разным опытом. Поэтому они и вырабатывают разные стратегии, у них возникают разные эмоции, верования, обычаи, предпочтения. Мы называем это «индивидуальностью» и «культурой». И мы говорим, что это нечто, что человек «проявляет», как если бы речь шла о фотографическом изображении, появляющемся в «темной комнате» – фотолаборатории прошлого. Нет ничего более естественного или более свойственного животному миру, чем этот процесс. Отвечая на вызовы агрессивной внешней среды, биологический организм получит максимальный шанс на выживание, если он сможет оценить новый опыт, принять, исходя из него, быстрые решения и извлечь уроки. Наша гениальность – это наша способность приспосабливаться и меняться. Мы – великие универсалы природы. Мы пробуем. Мы изменяем наше сознание. Мы проявляем гибкость в ответ на давление. Мы убеждаем других. Мы поддаемся убеждению. Мы избегаем опасности. Мы притягиваем к себе несчастья. В этом заключена ирония, самоисполняющееся пророчество. Чем больше мы реагируем на давление окружающей среды, приспосабливаясь к нему – например, снабжая наши дома системами отопления, – тем больше проблем создаем самим себе (производя мусор, загрязняя атмосферу выбросами и т. п.), для которых потом должны искать решение. Сочетание неизменного поведения, с одной стороны, и способности импровизировать – с другой – вот что делает всех людей в сущности одинаковыми, но при этом каждый человек очень отличается от других. Бетховен унаследовал музыкальные способности от родителей, однако именно несчастье, случившееся с ним в детстве, и сделало из него композитора. Вот как Энтони Уолш описывает физический процесс в «Науке любви» (The Science of Love):
Человеческое дитя приветствует мир, полный дремлющих потенциальных возможностей. Пробуждение, развитие и реализация этих возможностей в значительной степени зависят от опыта. Этот опыт, делающий нас такими, какие мы есть и могли бы стать, воспринимается, анализируется и ложится в основу деятельности благодаря работе сложнейшего механизма электрохимических взаимодействий, осуществляемых примерно десятью миллиардами клеток мозга (нейронов)… Нейроны, сложные строительные блоки нервной системы, – это узлы коммуникации… От тела нервной клетки отходят его отростки, аксоны, которые передают информацию от одной клетки к другой в виде электрических сигналов постоянной силы, но переменной частоты, к бесконечно малым местам соединений или щелям, именуемым синапсами (от греческого слова со значением «соединять»).
Информация передается через нейронные синапсы химическими «рукопожатиями» в виде крошечных струек химических веществ, именуемых нейромедиаторами. Пока неврологи идентифицировали примерно шестьдесят разных типов нейромедиаторов… На молекулярном уровне именно нейромедиаторы делают нас счастливыми или грустными, раздраженными или спокойными, тревожными или уравновешенными.
Одна из разновидностей нейромедиаторов – эндорфины, доставляющие особое удовольствие потому, что они являются природными опиатами, способными снимать боль, вызывать опьянение, подобное наркотическому, или успокаивать. Когда мать обнимает своего новорожденного младенца, в его тело проникают эндорфины, которые и позволяют ему чувствовать себя счастливым, спокойным и защищенным. Младенец учится связывать любовь с ощущением удовольствия.
Детеныш зебры может встать на ноги и пойти вскоре после рождения. Да и большинство детенышей других животных умеют бегать, еще будучи совсем малышами. Однако у человека дети рождаются беззащитными и еще не сформировавшимися. В нашем далеком прошлом, когда у нас формировался большой мозг, у женщин еще не было широких бедер, чтобы производить на свет плод с головой соответствующего размера. Эволюция поставила людей перед дилеммой. У людей с большим мозгом было больше шансов на выживание, а женщины с узким тазом умирали при родах. Женщины же с широким тазом передвигались слишком медленно и не могли убежать от хищников. Конечно, это решение никоим образом не было единственно возможным, но произошло так, что бедра у женщин стали немного шире, а дети стали рождаться в состоянии, когда они, по сути, были еще утробными плодами. Таким образом, мать могла защитить своего младенца, пока он продолжал расти и развиваться – теперь уже вне ее тела, но под защитой ее всепоглощающей заботы, заменявшей ребенку ее лоно. А если отца можно было убедить оставаться где-то поблизости, он мог в этот опасный период защитить и мать и младенца. Да, конечно, это было довольно неуклюжее, неидеальное и сложное решение, однако эволюция развивается благодаря товарообмену и рукопожатиям, а не заявлениям.
Было бы заманчиво представлять себе эволюцию в виде своего рода градостроителя, выкладывающего сразу все свои проектные чертежи. Эта перевернутая логика очень соблазнительна, потому что мы жаждем смысла и как минимум предпочитаем хоть какие-то объяснения. Однако для описания реальных событий потребовалось бы длинное, разветвленное предложение с множеством периодов и точек с запятыми. Ну, например, такое: детей с более крупным мозгом выживало больше, и они давали потомство тоже с более крупным мозгом; однако довольно часто матери умирали при родах, за исключением тех немногих, у которых оказались более широкие бедра; и, несмотря на неудобство более широких бедер, со временем уровень выживаемости женщин с более крупным мозгом и более широкими бедрами стал выше; особенно это относилось к тем женщинам, которые защищали своих детей лучше, то есть к тем женщинам, в организмах которых химические процессы протекали особенно активно, когда они чувствовали мощный стимул кормить своих младенцев и жертвовать ради них всем; а особенно если им помогали мужчины, испытывавшие аналогичные побуждения, что гарантировало сохранение мужских генов, даже если это предполагало долгосрочную компенсацию (его гены сохранятся для будущих поколений), а не краткосрочную выгоду (не быть обремененным зависящими от него матерью и ребенком).
Чувствительные парни Нового времени
В наше время мы ждем от мужчин большей чуткости, ранимости, способности любить, сочувствовать и помогать; мы хотим, чтобы они меньше конкурировали, были менее воинственными и агрессивными, чтобы они были моногамными и воспитывали ребенка наравне с матерью. Фактически мы хотим, чтобы мужчины были больше похожими на женщин, но некоторым из них это трудно. Против этого протестует их биология: «Ты что, шутишь? Я на это не запрограммирован». И тем не менее без такой взаимной заботы и равенства современная жизнь была бы невыносимой как для мужчин, так и для женщин. Однако ирония заключается в том, что одновременно с тем, как мужчины становятся теми чувствительными парнями Нового времени, какими хотят их видеть женщины, некоторые женщины перестают воспринимать их сексуально привлекательными из-за излишней «женоподобности». Мне кажется это забавным: напоминает о том, что мы имеем дело с древними инстинктами, древними влечениями и пытаемся приспособить их к обществу, для которого они не были предназначены[44].
Надо сказать, что многие мужчины, к их чести, смягчили свои инстинкты. И это действительно очень важно в страдающем от войн мире. Мы уже не сбиваемся в стаи людей, вооруженных копьями и камнями, уже не живем в обществе, где такие слова, как «ярость», «месть» и «ненависть», приводят к неистовому, трагическому (хотя и с ограниченным числом жертв) уничтожению. Мы поднимали ставки до тех пор, пока на кону не оказалось абсолютно все. Эволюция не смогла сдержать нашу страсть к изобретению новых способов захватывать, командовать и разрушать. Мы изменили мир, но не себя. Как мы будем решать современные проблемы, если будем вести себя по-прежнему? Невозможно научить новым премудростям, сохраняя старую догму. Модели нашего поведения не изменились, хотя надо приспосабливаться к жизни в перенаселенном мегаполисе и в условиях существования оружия массового уничтожения. Но именно поэтому для нас так важна любовь. Как показал Конрад Лоренц, любовь требовалась лишь действительно агрессивным видам. Наша природная агрессивность – вот что создало условия для возникновения любви. Абсолютно миролюбивые создания не нуждались бы в таком болеутоляющем средстве, как любовь.
Взгляните в зеркало – и оттуда на вас будет смотреть хищник. У млекопитающих, которые могут стать добычей, – у антилоп, лошадей, коров, оленей – глаза посажены по бокам черепа, чтобы заметить подстерегающую сзади опасность, крадущегося за спиной хищника. А вот у тигра глаза посажены спереди, чтобы с помощью такого стереоскопического зрения точно определить местонахождение ближайшей добычи, повалить жертву на землю, прыгнуть ей на шею и вонзить в нее зубы. У людей – глаза хищника, глаза тигра, и это кое-что говорит о нашем древнем происхождении. Но мы наделены еще и колоссальными мыслительными способностями. Мы не просто опасны, но еще и изобретательны. Если бы мы не обладали механизмами ограничения наших агрессивных, трусливых и хищных аппетитов, то были бы уничтожены, добавив род человеческий к длинному списку вымерших видов. Однако эволюция подарила нам могущественного миротворца: способность любить спасла нас от нас самих.
Прелюбодеяние
Если бы мы прилетели на далекую планету и понаблюдали бы за живущими там нашими родственниками – голыми, но с большим хохолком волос на голове, – мы, может быть, стали бы говорить о них как о «приматах с хохолком». И нас бы заворожила их парадоксальная частная жизнь. Во всем мире люди флиртуют, влюбляются и женятся. В браке состоят 90 % взрослых американцев обоего пола, и во многих обществах ценится моногамия. В некоторых она даже закреплена религиозными и гражданскими законами. Аналог таких законов существует и в области эмоций: мужчины и женщины постоянно ищут свою «единственную настоящую любовь» – человека, с которым можно было бы связать себя узами на всю жизнь. Но, несмотря на это, люди постоянно изменяют. Изменяют даже тогда, когда это представляет опасность для жизни, здоровья, сохранения семьи. В ходе одного из многочисленных опросов на эту тему 72 % женатых американских мужчин признались, что они изменяли своим женам; об этом же заявили 54 % американских женщин. Однако во всех культурах о супружеских изменах говорилось как о чем-то постоянном. Если план, созданный для нас эволюцией, состоит в том, чтобы люди встречались и объединялись в пары, – какую роль в этом уравнении играет прелюбодеяние?
Есть много причин женской неверности – явления, существовавшего тысячелетиями. Женщины могли обменять секс на еду. «Запасной» мужчина, готовый помогать растить детей, был необходим, если муж уходил из семьи или умирал. Если супруг оказывался неспособным произвести здоровое потомство, с помощью измен женщина получала больше шансов передать потомству сильные гены. Генетическое разнообразие – надежная страховка: если у женщины потомство от разных отцов, то наследственность у ее детей несколько отличается, и кто-нибудь из них обязательно выживет. Сообразительная женщина водила дружбу с несколькими мужчинами: если мужчины не были уверены в том, кто именно из них является отцом ее ребенка, заботиться о нем приходилось им всем.
Однако в любом случае женщины с сильным сексуальным влечением, изменявшие своим основным партнерам, рожали больше детей, которые выживали, и таким образом склонность к измене передавалась на генетическом уровне. Мужчины и женщины, испытывавшие сильную супружескую привязанность друг к другу, тоже рожали больше детей, которые выживали. Мужчины, оплодотворявшие многих женщин, тоже производили на свет много детей, даже если и не участвовали потом в их воспитании. Именно так, возможно, и эволюционировали наши противоречивые сексуальные побуждения. И это привело к тому, что теперь нашим мужчинам и женщинам приятно жить в счастливом моногамном браке, но при этом они хронически изменяют друг другу.
Борьба полов
Если мужчинам и женщинам суждено влюбляться, вступать в брак, производить на свет детей – почему они постоянно враждуют? Потому что у них разные биологические программы. Семенная жидкость среднего мужчины, ее разовая порция, содержит всего пять калорий, и в основном протеин. Она извергается со скоростью 45 км/ч, что примерно равно предельной скорости движения на моей улице. Это наводит на мысль о том колоссальном давлении, которое должны ощущать мужчины, эрегируя. При этом во время одного семяизвержения выбрасывается около двухсот миллионов сперматозоидов. Если бы все они выживали, теоретически соседский парень мог бы заселить целую планету. Если он хочет, чтобы его гены сохранились, ему понадобилось бы оплодотворить как можно больше девушек. Родители девушек это чувствуют и обеспокоены его «намерениями» по отношению к их дочерям. В конце концов, у женщины может вызреть всего одна яйцеклетка в месяц – и не так много за всю ее жизнь. Забеременев, она на девять месяцев станет более слабой и уязвимой, менее способной себя содержать, а потом ей придется выкармливать ребенка и годами за ним ухаживать. Весь вклад мужчины – это немного пыла в романтический вечер. А вклад женщины – многолетнее самопожертвование. В ее интересах – выбрать того, кто останется с ней и будет ей помогать растить ребенка. С точки зрения биологии в интересах мужчин – любить женщин и их бросать. Футболка, выставленная на видном месте в витрине пляжного магазина в Уэст-Палм-Бич, безупречно, хотя и жестоко, резюмирует суть мужского императива: на ней изображены со спины три горячие молодые женщины, блондинки в трусиках-бикини, обтягивающих попки. Их лиц совсем не видно, а внизу – надпись «Jump ’em, Pump ’em, Dump ’em» – «Запрыгивай на них, сношай их, бросай их».
Поле битвы – крошечное. Предельный срок – примерно тридцать лет жизни. Оба противника – генералы. Оба хотят одного и того же – сохранения своих генов. Они различаются только стратегией. Ей нужен мужчина, который останется рядом, а поскольку в этом никогда нет стопроцентной уверенности, она становится очень разборчивой. Она надеется на взаимную любовь с кем-то, кто будет ее защищать и поддерживать. Она ждет от него верности, проверяет его искренность, изводит вопросами о том, действительно ли он ее любит, пойдет ли ради нее в огонь и в воду. Она употребляет такие слова, как «всегда» и «навсегда». Она ревнива, она собственница, но с одной оговоркой: это не важно, что он с кем-то спит, – главное, чтобы он не был влюблен в других женщин. Она знает, что он не прочь засевать своим семенем и другие поля. Ее заботит только его практическая верность – то, что он останется с ней, гарантируя выживание и для нее самой, и для ее потомства. И так, раздражаясь и страдая, она прощает его раз или два, или делает вид, что не замечает, но занимает решительную позицию, если измены становятся хроническими или выглядят серьезными. Он тоже ревнивый, тоже собственник, но не позволяет ей шалостей. Если она забеременеет от другого, он прекратит содержать ребенка, у которого нет ни одного его гена. Для него это было бы катастрофой. Так что, если она хотя бы смотрит на другого мужчину с вожделением, он приходит в ярость. И это относится не только к отдельным мужчинам, но и к целым странам.
В свое время газеты были полны сообщений о насилии над детьми и их убийствах в Боснии и Герцеговине. Разбить врага недостаточно. Кровожадные воины хотят истребить неродившиеся поколения, чтобы сохранились только их собственные гены. Пожалуй, наиболее очевидный пример такого поведения – это события, произошедшие в 1300 году до н. э. Надпись на стеле в египетском Карнаке повествует о мести фараона Мернептаха ливийским воинам, которых он победил. В ней перечисляются доказательства кастрации противника, которые его военные увезли домой: «Фаллосов ливийских военачальников – 6 штук. Фаллосов, отрезанных у ливийцев, – 6359 штук. Фаллосов, отрезанных у убитых сицилийцев, – 222 штуки. Фаллосов, отрезанных у убитых этрусков, – 542 штуки. Фаллосов, отрезанных у убитых греков и подаренных фараону, – 6111 штук».
Мужчинам и женщинам бывает трудно понять друг друга, потому что их тела говорят на собственных, несколько отличающихся друг от друга диалектах выживания. Некоторые слова как будто совпадают, но смыслы их меняются; иногда эти диалекты различаются даже грамматикой. Дебора Таннен очень увлекательно продемонстрировала в своей книге «Ты меня не понимаешь! Почему женщины и мужчины не понимают друг друга», что мужчины и женщины под одними и теми же словами часто подразумевают совершенно разные вещи. Когда мужчины собираются вместе, независимо от того, что именно они обсуждают, в их разговоре всегда есть едва уловимая состязательность, элемент хитрой борьбы за положение и власть. Когда же вместе собираются женщины, в их беседе, вне зависимости от темы, всегда присутствует едва уловимое желание завести связи и знакомства. Например, если пара выехала из дома на машине и заблудилась, мужчина вряд ли будет спрашивать у прохожего совета. Ему не хочется, чтобы посторонний подумал, что он управляет машиной недостаточно хорошо и не может самостоятельно ориентироваться. Это его бесит, заставляет терять лицо – смех другого мужчины кажется ему едва ли не самым тяжким преступлением и воспринимается как вид непредумышленного убийства. А вот женщина не стесняется спросить дорогу, да и сама с удовольствием поможет сбившемуся с пути незнакомцу. Для нее это вопрос не статуса, а общения. Чаще всего мужчина продолжает ехать наобум, сбиваясь с пути все больше и больше, а женщина громко ругает его за упрямство, из-за которого он не хочет обратиться за советом.
Женщина старательно окружает свою жизнь многочисленными «навсегда», жить среди которых ей спокойно и удобно. Она вовлекает свою семью в сеть социальных связей – родственных и дружеских; общается с соседями, устраивает вечеринки, совместные мероприятия с мужем. А мужчина говорит, что ему необходимо личное пространство, что он не понимает ее маниакального стремления к социализации и не хочет, чтобы его связывали по рукам и ногам. И тогда муж и жена идут на компромисс, который состоит в раздельном досуге. Он отлучается из дома, чтобы сыграть в крокет с приятелями, а она – чтобы походить по магазинам с подругами.
Мужчины участвуют в ритуалах для того, чтобы учиться законам доминирования и конкуренции. Например, когда мужчины смотрят спортивные соревнования, они следят за формальным исполнением ритуала, болеют за ту или иную команду, учатся скрывать свою уязвимость. Женщины участвуют в ритуалах (ходят обедать вместе, вместе посещают любимый салон красоты) для того, чтобы налаживать связи. Зачастую женщины откровенней и уязвимей в общении с подругами, чем с мужчинами-партнерами, а заботясь о других женщинах, они приобретают умение заботиться и о себе. Такими формальными способами мужчины и женщины приводят в порядок свою эмоциональную жизнь. Однако у них разные стратегии, разные биологические маршруты. Его сперматозоиду нужно двигаться, а ее яйцеклетке – надежно устроиться. Удивительно, что они вообще счастливо живут вместе. Любовь в этой битве предлагает множество средств: «нейтральная зона» между траншеями противников, где оба остаются в безопасности; гонец, курсирующий между линиями обороны; островок счастья на болоте недоверия.