Позже (может быть, уже выйдя замуж) женщина обнаруживает, сколько разочарований можно оставить у входа в конюшню. Она может чистить лошадь, чувствовать ее тепло, ездить на ней – и лошадь не жалуется на то, что у нее повыскакивали прыщи перед вечеринкой, не требует купить машину, не ограничивает сексуальных потребностей хозяйки, не изменяет ей. Да, конечно, во время верховой езды не принято подчеркивать чувственные формы ягодиц и бедер с их необузданной чувственностью; но (хотя наездники обоего пола это изо всех сил отрицают) когда едешь медленной рысью или легким галопом, тело движется во многом так же, как это происходит во время соития. Просто дело в том, что лошадь – это большое, мощное, весом в полтонны, подвижное существо, которое женщина сжимает ногами, фыркающее и взмыленное. Большинство людей предпочитают о верховой езде так не думать, но в истории она всегда ассоциировалась с языческой чувственностью. И даже с точки зрения этимологии, если обратить внимание на специальные термины для обозначения частей седла, обнаружится, что всадник занимает место между мужским (слово pommel – «передняя лука» – служит для обозначения головки, или эфеса, шпаги: на сленге так называют пенис) и женским (словом cantle – «задняя лука», в виде клиновидной полосы, – на сленге называют вульву). Всегда молчаливо подразумевалось, что, когда всадник едет верхом, он оказывается между двумя жизненными силами – мужской и женской.
Люди морщатся при упоминании женщин и лошадей, потому что сексуальность лошади – слишком очевидная и пламенная, слишком броская. Огромные существа, именуемые лошадьми, своими формами и движениями явно наводят на мысль о мужском начале. Когда у кобылы начинается течка, ее особенности меняются, и дети это сразу же замечают. У жеребцов огромные пенисы, и, вскакивая на кобыл, они неистово трясут копытами, машут гривами, скалят зубы, громко ржут. Хотя крепкого мужчину мы и называем «жеребцом», большинство женщин не фантазируют о том, чтобы спариваться с конями. Правда, некоторые, я уверена, об этом все-таки фантазируют. Самой знаменитой из них была Екатерина Великая, у которой, говорят, была особая сбруя, чтобы сдерживать эрекцию ее любимого жеребца. Это не значит, что женщины хотят заниматься любовью с конями; это значит, что кони являются воплощением их чувственности.
– Хэвлок Эллис полагает, что для девушек верховая езда может быть разновидностью мастурбации. А ты как думаешь? – спрашиваю я Линду.
– Когда ты верхом на коне мчишься по полю, ты скачешь как будто бы на гигантском фаллосе, и это может производить эффект мастурбации, когда твой клитор трется о спину лошади. Девушкам это может показаться чем-то постыдным, и они об этом не говорят, потому что матери очень редко рассказывают дочкам об оргазме или сексуальных ощущениях во влагалище и клиторе. Даже и теперь об этом юным девушкам обычно не говорят. Но это ощущение тайной сексуальности очень важно.
– Когда я училась в седьмом классе, то есть когда мне было около двенадцати или тринадцати лет, у меня было два любимых занятия, очень личных, о которых я никогда никому не говорила, и уж конечно не рассказывала о них другим девочкам. Мне казалось, что такие ощущения испытываю только я и только я этим занимаюсь. И вот одно из них. У нас на заднем дворе был гигантский шест с перекладиной в форме буквы «Т»: на него натягивали веревки, чтобы сушить белье. Детям нравится исполнять акробатические номера. Я часто залезала на этот столб – потому что при этом я обычно испытывала оргазм. Движение меня возбуждало, меня переполняли чувства – головокружительные, жуткие и восхитительные. Поэтому мне хотелось переживать их снова и снова, и при этом я не хотела, чтобы кто-нибудь узнал, какого они рода, – я и сама этого не знала. Я понятия не имела, как назвать эти ощущения, потому что думала, будто с другими девочками ничего подобного не случалось. В тот год на уроках физкультуры нам надо было залезать на канаты, и мне никогда не удавалось залезть по канату на самый верх, потому что, поднявшись до половины, я испытывала оргазм. Движение было тем же самым. Так что мне кажется, что молодые девушки, занимаясь верховой ездой, могут испытывать нечто подобное, но никому не хотят об этом рассказывать. Во-первых, потому что они не знают, как это описать, и, во-вторых, потому что это происходит в той части тела, о которой нельзя говорить.
– Когда я была маленькой, я вела себя, как мальчишка-сорванец, и ужасно этим гордилась, потому что мне казалось, что так я больше похожа на мальчишку, а я хотела быть мальчиком, потому что у мальчишек жизнь веселее. Я знаю, что женщины, которые стоят на крайне феминистских позициях и полностью разделяют идеалы феминизма, думают, что мы не отличаемся от мужчин. Но я думаю, что мы очень разные – что мы различаемся и психологией, и интересами, и нашим отношением к собственному телу и к другим людям. И это совершенно внутренняя жизнь – то сексуальное «я», которое просто так не увидеть – разве что взяв специальное зеркало и хирургический расширитель и рассмотрев с их помощью свои внутренние органы. Вы спрятаны у себя внутри. У мальчиков все «достоинства» на виду. Они могут их контролировать. Они могут показывать их другим. Представьте себе, что вы пытаетесь сделать это со своим влагалищем. Что вы там увидите? Ничего – пока у вас не будет партнера, который захочет заглянуть внутрь и все хорошенько рассмотреть, – и тогда это будет что-то невероятное.
– Потому что тогда тебя познакомят с почти невидимыми частями тебя самой, – добавляю я.
– А когда ты это обнаруживаешь, это будет интересно и очень здорово. Так что, как мне кажется, то ощущение тайны, которое связано с полом, вполне реально. И здесь есть разница между мужским и женским отношением к миру. Мужчины пронизывают, овладевают, проникают…
– Играют в гольф… Забивают шары в лузы?
Линда смеется:
– Вот именно. Женщины обхватывают лошадей своими ногами. У многих девушек любовь к лошадям исчезает, как только их сексуальная энергия переносится на мужчин. В определенном возрасте люди, судя по всему, перерастают чувства к лошадям. Думаю, что лошадей больше любят те девочки, которым не нравится тот идеал женственности, который навязывает им общество. Но теперь это представление о женственности изменилось, так что есть, наверное, разница между сегодняшними девочками и теми, какими они были в моем детстве. Но я помню, что, кроме историй о лошадях, я постоянно читала про диких животных, про одинокого волка, про собак, которых разлучили с хозяевами, и им пришлось долго жить бездомными. Мне нравилась дикая природа, нравилась независимость животных. Но когда животное становилось обычным человеком, история для меня изменялась и теряла свою притягательную силу. Я всегда чувствовала, что превращение в конце – которое как-то возвращало всех в реальность, к нормальному положению вещей, – было тем самым предательством, о котором должна была рассказывать история. В угловатом животном мы отчасти любим его уродство, его грубость – нелепую наружность, скрывающую нежное сердце. А когда оно становится красивым и большим и выглядит как Дэн Куэйл, то и внимания не стоит.
Рассмеявшись, я рассказала ей о парных фотографиях в рамках, стоявших у моей постели – кадрах из классического фильма Жана Кокто «Красавица и Чудовище». Волшебные сказки полны женщин, которые выходят замуж за животных, – и не все они превращаются в принцев.
– А почему, как ты думаешь, женщин влечет к этим красивым животным? – спрашиваю я Линду.
– Ответ очевиден: их сексуальная мощь, обещающая быть огромной и устрашающей, что очень возбуждает и стимулирует. И в социальном, и в сексуальном отношении большинство женщин видят что-то очень приятное в том, когда их порабощают, парализуя их волю, – и не только потому, что это позволяет женщине не чувствовать свою ответственность за это, хотя, когда тебе за пятьдесят, это, конечно, очень важно. Если вы очутились посреди океана и видите всю эту бушующую мощь – вы чувствуете трепет. Такой же трепет я ощущаю, когда лечу в самолете, и он идет на посадку, и весь дрожит и ревет. Я обожаю это ощущение. Женщинам, чтобы заявить о своей сексуальности, остается не так уж много. Большое животное – это та сексуальная мощь, которую женщина может видеть и осязать, но она чувствует, что за внешней силой у этого животного скрывается глубокая уязвимость. Все это придает ей силу. Посмотри, сколько женщин влюбляются в ковбоев (независимо от того, кто он на самом деле – действительно «ковбой Мальборо» на ранчо или нет) – крутых и молчаливых парней; женщина думает, что только ей одной удастся найти путь к его сердцу. Есть что-то соблазнительное в мужчине, который укрощает беснующееся под ним дикое животное, но это, разумеется, обрекает женщину на страдания, потому что настоящий ковбой просто обязан ускакать на коне в сторону заката; а если нет, если он позволит ей себя приручить, – значит, он совсем не настоящий ковбой. Следовательно, она проигрывает в обоих случаях.
Всегда существовали легенды о победах над минотаврами, драконами или какими-нибудь другими грозными силами природы. У нас такая мягкая, ранимая кожа, мы так уязвимы в этом мире. Древние люди боялись грома; в чертогах, озаряемых молниями, расхаживали боги, которых людям надо было или ублажить, или победить. Во время охоты люди, как правило, сталкивались со зверем лицом к лицу. Женщина верхом на лошади попеременно то управляет, то подчиняется той части своей природы, которая представляет собой дикого, храпящего, мощного, с развевающейся гривой зверя, строптивого и прекрасного. Никто не понимал этого лучше Дэвида Герберта Лоуренса. В рассказе «Сент-Мор», новелле о женщинах и лошадях, главная героиня околдована жеребцом, прекрасным и норовистым. Собираясь купить его, она думает о том мире, который он представляет:
Он из другого мира – древнего и могучего. В том мире лошадь была быстрой, неистовой и превосходной, непокоренной и непревзойденной… Пожалуй, было нечто странное, варварское и восторженное в необузданной, темной воле, лишенной эмоций или личных переживаний… Он был таким сильным и таким опасным. Но в его темном глазу, когда он смотрел, в этом глазу с затуманенным карим зрачком – облаком среди темного огня, – таился другой мир, за пределами нашего; в нем сияла темная