Настоящая пещера Ласко запечатана и находится под защитой, потому что невосстановимые произведения искусства после их открытия пострадали от воздуха, сырости и человеческого дыхания. Увидев, что некоторые из рисунков начала разрушать плесень, французские власти благоразумно закрыли пещеру для публики и построили рядом ее точную копию (рисунки в точности воспроизведены лазером). Но я уже много лет мечтала побывать именно там, где ходили пещерные люди, и своими глазами увидеть то, что они рисовали. В настоящую пещеру позволяют заходить лишь исследователям, не более пяти человек в день, на ограниченное время и действуя в соответствии со строгими правилами; и мне посчастливилось быть одним из них.
Нас, пятерых, собрали в маленьком надземном помещении на официальный инструктаж; потом мы отправились в путь. Спустившись по ступеням в толстое брюхо холма, мы через узкую дверь вошли в прихожую, где нас ждал мелкий бассейн с дезинфицирующим средством, через который мы должны были пройти. Этим церемония очищения завершилась. Затем, миновав стальную дверь, мы спустились по другой лестнице в подобное лону отверстие, а потом, крадучись, пошли в темноте. Мы шли на ощупь, и проводник, чтобы мы не разбредались, иногда светил фонариком. Мрак был полным. У сырости был сладковато-соленый вкус, она оставляла во рту привкус песка. Никто не произносил ни слова. Тихий шум вентилятора заглушал звуки дыхания. В этой группе из пяти посвященных четверо были женщины.
Услышав шепот, я вернулась из своих грез к действительности. Передо мной чернело чрево пещеры, в котором слышался тихий звук шагов. Внезапно свод и стены пещеры озарились ярким светом, и нас обступили ярко раскрашенные животные. Я вздрогнула, сощурилась, а потом все вокруг меня пришло в движение. Куда ни повернись, животные были везде – и вокруг нас, и над нами. Они очертя голову неслись куда-то целыми стадами, сверкая копытами и рогами. Там было множество бизонов, зубров и каменных козлов. Но их затмевали лошади – огромное множество лошадей, нарисованных наверху, вокруг и одна под другой: лошади врывались в ниши, неслись через каменистые долины, лягались, вставали на дыбы, сражались и паслись. У них круглые бока, грушевидной формы копыта и жесткие, щетинистые гривы. Если пристально вглядеться, видно, что они белобрюхие, с темными боками. Иногда они косматые, словно в зимних шубках, иногда – с облачками пара от дыхания. На одной стене изображен жеребец, нюхающий кобылу под хвостом. На другой стене нарисована пасущаяся кобыла с желтовато-коричневыми боками и круглым, как яблоко, брюхом. Каждая лошадь дика и пластична, изображена в динамике, в ритмичном движении. Это не просто рисунки – это сами кони, дышащие кони в стремительном полете. Многие кобылы, судя по всему, жерёбые, так что и их животы – тоже в движении.
Медленно проходя по «залам», мы, судя по всему, ведем себя слишком чинно и рассматриваем эти роскошные образы так, словно это статичные фрески в музее. Однако на лошадей следовало бы смотреть не так. Их надо было бы видеть стремительно несущимися, в полете, при свете светильников в руках у старейшин рода. В этом мерцающем свете наши зрачки бы заметались, и лошади ворвались бы в наши мечты, а наши освященные сердца стали бы дикими, как деревья священных рощ.
Мужчины и машины
Девочкам милее всего на свете лошади, а мальчикам – лошадиные силы. Какая любовь может быть столь же верной и всепоглощающей, как любовь шестнадцатилетнего подростка к его первой машине, даже если это всего лишь старая колымага? Его возбуждают и вибрирующая сила мотора, и плавные линии крыльев, и фары, выдающиеся вперед, как женские груди. Его возбуждает ворчливое сетование двигателя, отвечающего на прикосновение, когда его включаешь. Молодой хозяин часами трет, чистит и полирует до блеска свою машину. Но еще больше времени он тратит на то, чтобы кружить по городу. Он едет достаточно медленно для того, чтобы строить глазки девушкам и ловить на себе их взгляды; достаточно шумно для того, чтобы производить впечатление на других мужчин, или достаточно быстро, чтобы убить как можно больше пешеходов, черт бы их побрал. Машины – это воплощение и самого юноши, и его порыва. Машина стремительно переносит его через время и пространство на соблазнительно высокой, чувственной скорости, взрывающей его сознание и фонтанирующей в его членах. Машины – быстрые и яростные, опасные и чуткие, готовые вылететь с дороги на трудном или крутом повороте. Таким себя парень и чувствует – предельно возбужденным и готовым взорваться. Многие подростки видят в машинах воплощение своей зарождающейся чувственности. Зрелые мужчины меняют свои благоразумные, по средствам, семейные машины на яркие спорткары так часто, что это уже стало общим местом. Они бросают своих жен ради сексуальных молодых женщин – и они бросают свои многоместные семейные машины ради новых сексуальных машин с шумной выхлопной трубой и салоном, поместиться в котором можно лишь вдвоем. Машины – это горячие, стремительные, крутые, фаллические предметы, рассекающие пространство. На карикатурах часто изображают мужчину средних лет верхом на бронированном эрегированном снаряде. Подписи под карикатурами подтверждают очевидное.
Можно быть уверенным, что мужчины любого возраста и независимо от того, счастливы ли они в браке, будут восхищенно смотреть: 1) на проходящую мимо красивую женщину и 2) на мчащуюся мимо красивую машину. Машины возбуждают мужчину на многих уровнях, так что не удивительно, что существует фестиваль, посвященный исключительно машинам, мужчинам и маскулинности. Его проводят весной, с сопутствующими ритуалами и церемониями. Опьянение приветствуется. Мужчины устраивают гонки, и победитель получает награды. Быстрые машины и женские груди чествуются оргией бесконечных децибелов и тестостерона; это праздник мужской сексуальности, не похожий ни на какой другой на Земле.
«Инди-500»
Семеро пьяных, голых по пояс подростков падают на мою машину, загораживая ее ветровое стекло, пока я жду зеленого сигнала светофора. Корчась, они валятся друг на друга, как ломти бекона, и их зеркальные солнечные очки отбрасывают ослепительные отблески во множестве направлений. Красный свет, наверное, уже давно погас, но я вижу лишь их тела, загорелые настолько, что цветом они напоминают масло из грецких орехов. А еще я вижу банки пива, безволосые груди и похотливые взгляды. Регулярные удары по крыше машины свидетельствуют о том, что хотя бы один из молодых людей пытается встать. В заднее окно я вижу, как другие шестеро пытаются поднять машину за бамперы и оттащить ее в сторону. Другой парень, с видеокамерой, разместившейся у него на плече, как охотничий сокол, подносит ее совсем близко к моей груди, чтобы снять ее крупным планом. Но, едва начиная задаваться вопросом, происходит ли это наяву, я понимаю слова, которые они маниакально скандировали последние несколько минут: «Покажи нам свои сиськи! Покажи нам свои сиськи! Покажи нам свои сиськи!»
Когда сигнал светофора переключается, они оставляют мою машину в покое и окружают молодую женщину, опрометчиво вышедшую прогуляться в бикини в разгар самой большой в мире, судя по всему, дружеской вечеринки. Эта вечеринка началась за сотни километров от гоночного трека, во всех направлениях от него, и теперь, за день до гонок, набирает размах и наполняется желанием, которое будет удовлетворено лишь завтра утром, в апогее автомобильной эротики.
Шестнадцатая улица – главная улица, ведущая к треку, – выглядит как зона боевых действий. Она запружена множеством жилых автофургонов и пикапов. Полуодетые молодые мужчины жадно пьют пиво, жарят на гриле гамбургеры, меряются мышцами, прихорашиваются. Некоторые несут плотные бумажные пакеты с крепкими спиртными напитками. Некоторые несут плакаты с надписью: «НАМ НУЖНЫ ДЕВЧОНКИ». У входа в один из трейлеров – большая фигура голой по пояс женщины из папье-маше; на этом манекене висит табличка: «ОФИЦИАЛЬНЫЙ ПУНКТ ТЕХОСМОТРА». Потеряв рассудок от вида женщин всех возрастов и разного телосложения, по-разному одетых, парни кричат до хрипоты, жестами призывая их обнажить грудь. В минуты досуга какая-нибудь девчонка вскакивает на трейлер и принимает эффектную позу, распахивая свою кофточку как дверцы и поворачиваясь во все стороны так, чтобы похотливые зеваки с висящими на шее биноклями вдоволь насладились этим зрелищем. Потом она застегивает кофточку и исчезает в шумной многотысячной толпе людей, околачивающихся возле сувенирных киосков и фургончиков с товарами, заполонивших широкую улицу, захваченную «средними американцами». Чудовищно раздутые банки «Будвайзера», пива «Миллер», моторного масла «Вальволин» и свечи зажигания «Чемпион» проплывают над гомонящей толпой, как божества-покровители. Радиоприемники ревут, люди вопят, моторы машин воют, и эта смесь вульгарной комедии и оглушительного шума становится тем гуще, чем ближе вы подходите к самому треку, этой священной арене мужской сексуальности, неподвижному центру карнавала. Слово «карнавал» производно от латинского caro, carnis – «плоть, мясо» и глагола levare – «удалять». Неистовая, грубая, на головокружительной скорости оргия полового возмужания должна прекратиться, уступив место радости жизни.
В шесть утра в день начала гонок, когда открывают вход на арену, люди уже стоят в очереди, чтобы занять места, которые они забронировали сразу же после прошлогодних гонок. За ними толпятся болельщики из всех стран мира: продавцы обуви из Швейцарии, предвкушающие «атмосферу и зрелище» продавцы компьютеров из Германии, бармены из Детройта, рабочие автосервиса из Финикса… Здесь множество молодых мужчин и всего несколько женщин, одетых в огненно-яркие костюмы, плотно обтягивающие тело и намекающие на то, что их можно позвать в любой момент – и тогда они найдут закуток и займутся, чем надо.
Около восьми утра люди начинают покупать хот-доги и ими лакомиться, сдабривая их тепловатым пивом. Пожарные машины подъезжают поближе к гоночной трассе и останавливаются рядом. Телевизионщики устанавливают камеры на операторских кранах среди паутины проводов. В сувенирных киосках уже торгуют освежителями воздуха «Инди-500», специально для гонок; салфетками для столов на одну персону; фрисби, кофейными кружками, игрушечными машинками; черно-белыми, в шахматную клетку, флажками победителей, прихватками и футболками. Я не смогла побороть искушение и купила бирюзово-розовую футболку с мчащейся на уровне груди гоночной машиной «Инди» и заверением, что «ЖИЗНЬ НАЧИНАЕТСЯ НА СКОРОСТИ 220 МИЛЬ В ЧАС»[52]. Когда я примеряю ее прямо на платье, чтобы проверить размер, а потом снова снимаю, стоящий поблизости телекомментатор делает небольшую паузу, чтобы сказать пару слов относительно моей фигуры. Парни с верхнего ряда открытой трибуны, откуда они высматривают девчонок, одобрительно кричат, а крупный, смуглый мужчина в черной футболке с изображением мотоцикла «харли-дэвидсон» идет прямо ко мне, с вожделением смотрит на мою грудь и говорит со стоном: «Ну и красотища!» Однако мне это давно не в диковинку, я уже знаю на опыте, что на самом деле мужчины не распускают руки; их приставания (или комплименты, как посмотреть) носят исключительно словесный характер.
В районе автопарка широкие проезды из бетонных плит разделяют ряды гаражей, и жизнь здесь серьезна, как банковское сальдо. Победитель «сорвет куш» полмиллиона долларов. Одно лишь участие в гонках гарантирует около 30 тысяч долларов. Компании-спонсоры выделяют десятки самых разных призов, от пяти до 75 тысяч долларов – самому старшему гонщику, самому молодому гонщику, самому быстрому на определенном этапе, лидеру первых десяти кругов, лучшему главному механику, гонщику, потратившему меньше всех времени на пит-стопе, и так далее. Компания Champion, производящая свечи зажигания, вручит победителю внушительную сумму – 68 тысяч долларов при условии, что во время гонок он будет использовать свечи именно этой марки.
Напряженно суетясь на проездах автопарка, молодые парни в комбинезонах, как у Флэша Гордона, проверяют готовность своих машин. Накинув на автомобили длинные синие канаты, они буксируют их к топливным насосам. На некоторых из этих парней – шлемы. У других между наколенниками зажаты грязные перчатки. Над нами кружит самолет «сессна» с высоко вскинутыми крыльями, к нему привязан плакат с надписью: «ПАРК РАЗВЛЕЧЕНИЙ “СТАРАЯ ИНДИАНА” – ВОСХИТИСЬ!» (Эта надпись вызывает в памяти стихотворение Кеннета Феринга, в котором он описал короткую, на большой скорости, яркую жизнь человека, определив ее так: «Он в восхищении жил, в восхищении умер».) Телерепортеры рыскают среди гаражей, и их камеры покачиваются на плечах, как маленькие дети. Из гаражей выкатывают и другие машины, буксируя их на длинных синих стропах – словно на кордах, которыми пользуются берейторы, обучая чистокровных лошадей. Части некоторых машин покрыты черными чехлами, чтобы они не охлаждались. Зеленовато-желтая, с низким сиденьем гоночная машина принадлежит Элу Ансеру, сын которого сегодня будет с ним состязаться. Ее мощность – свыше 700 лошадиных сил, хотя длиной она всего 4,5 метра и весит лишь около 700 килограммов. Ансер втискивается в приплюснутую машину, оригинальная форма которой приспособлена к форме его груди и спины, и, согнув ноги, подтягивает их к самому носу. Во время гонок он поведет свою машину лежа.
Целиком заключенные в свою броню, с одной лишь узкой прорезью для глаз, гонщики – это самые настоящие современные рыцари, оседлавшие лошадиные силы. Их копье – это скорость. Несмотря на товарищеские отношения в экипажах, гонки – не командный вид спорта. Любой другой на треке будет противником. У средневековых рыцарей были такие аллегорические имена, как сэр Великодушный или Ланселот (его имя, по одной из версий, значит «слуга»), а эти современные рыцари носятся по трекам и ездят на машинах, оклеенных лозунгами. (Некоторые называют их самыми быстрыми на свете рекламными щитами.) Как страшно увидеть человека, на шлеме которого красуется надпись «ЖИВИ ХОРОШО»[53], а на спине – «DIE HARD»[54] – «УМРИ ТЯЖЕЛО, НО ДОСТОЙНО!». На его плечах отпечатаны слова «ШИНЫ “GOODYEAR”», или «СВЕЧИ ЗАЖИГАНИЯ “CHAMPION”», или «ЗВУКОВОЙ ДИЗАЙН», или «ХОЗЯЙСТВЕННЫЙ МАГАЗИН “ИСТИННАЯ ЦЕННОСТЬ”». Как вы отреагируете, если навстречу вам вылетит блестящая красная машина, на обеих сторонах носа которой красуются надписи «СПИ ДЕШЕВО» (слоган сети гостиниц «Красная крыша»)?
Машины, гонщики, технические работники команд – все они прокладывают путь сквозь толпу и занимают свои места на треке. В какой-то момент механики и судьи отходят немного в сторону, и гонщики остаются со своими машинами наедине. Штурвалы насаживают лишь после того, как они занимают свои места. Теперь, замурованные в своих тесных кабинах, гонщики надевают на лица жаропрочные трикотажные балаклавы, затягивают ремни шлемов и проверяют стяжки, скрепляющие шлем с огнеупорным комбинезоном для того, чтобы связки шеи не растягивались во время огромных перегрузок на поворотах. В их взглядах – одиночество. Щурясь, они концентрируются, и теперь на треке для них уже не остается никого из полумиллиона зрителей. Толпа может восторженно вопить, но гонщики ничего не слышат и не видят ничего, кроме трека.
Озабоченно нахмуренные брови Ансера и его морщинки можно разглядеть через отверстия в шлеме и балаклаве. Его темные глаза сосредоточенно сощурены. А век вообще не видно – видны только складки под ними, расходящиеся волнами, как барханы на выжженной солнцем Сахаре его лица. Потом гонщик опускает плексикгласовое забрало; теперь он полностью замурован. Плотно упакованный в костюм, сталь, стекловолокно и пенопласт, он, кажется, вот-вот расплавится на тридцатиградусной жаре Среднего Запада. Вскоре он будет дышать скоростью и станет трассой, одним-единственным длящимся натиском, гимном мужской сексуальности.
Вслед за государственным гимном звучит прочитанная священниками молитва Дня памяти погибших в войнах. Гонки не случайно стартуют в воскресное утро, в одиннадцать часов, во время церковной службы, – они начинаются с несколько преждевременной молитвы о погибших и покалеченных. «Аминь» – и трибуны замолкают. Джим Нэйборс поет о возвращении домой в Индиану. Тысячи разноцветных шариков спиралью, как гигантская молекула ДНК, взмывают в небо. «Джентльмены, – нараспев, слабым голосом ритуально произносит председатель гонок, – заводите ваши моторы».
– Изумительные машины, – кричит комментатор, – готовы!
Гоночные машины подрагивают; слышится шуршание их колес. Выезжают автомобили службы безопасности, чтобы ехать впереди болидов во время разминки – одного или двух кругов – на скорости свыше 160 км/ч, а механики экипажей спешно бегут в свои боксы, чтобы быть наготове. На электронном табло высоко над трибунами силуэты болельщиков скачут и радуются, размахивают флажками. Толпа, теснящаяся вокруг овального четырехкилометрового трека, беснуется и вопит, стремительно поднимаясь, как те самые, улетевшие в небо перед гонками шары, когда раздается рев гоночных автомобилей, вновь появляющихся в поле зрения на далеком повороте. Машины службы безопасности покидают трассу, и гонщики начинают свой полет. Лидирует Марио Андретти.
И тут же три машины сталкиваются. Их металлические части веером разлетаются высоко в воздухе, и гонку ненадолго прерывают. Гонщики сбрасывают скорость; им не позволено изменять свое положение до тех пор, пока с трассы не уберут обломки и не поднимут желтый флаг. Внезапно гонки возобновляются. Андретти по-прежнему лидирует. Его новый «шевроле» стремителен, но так ли он надежен, как машины с моторами компании Cosworth, выигравшие столько гонок? Болельщики садятся на свои места лишь на пятнадцатом круге. Андретти – всеобщий любимец, и трибуны неистовствуют от восторга.
Скорость, с которой машины пролетают мимо зрителей, ошеломительна. Они с воем вылетают из-за угла и летят по прямой, пока их моторы рычат и ревут с тридцатимегатонным воем. Только с помощью периферического зрения можно увидеть, как машина подъезжает, стремительно проносится мимо и исчезает за следующим поворотом. Они пролетают на такой скорости, что, если не зафиксировать взгляд на одной машине и не следить за ней, все сольется в одно разноцветное размытое пятно, проносящееся мимо с грохотом и свистом. Зрители, словно не соглашаясь, вертят головами из стороны в сторону: «Нет, нет, нет, нет» – и так тридцать три раза, вслед за головокружительным вращением трека. Люди бросают пустые пивные банки в джунгли подмостков под открытыми трибунами, и этот жестяной дождь не прекращается ни на минуту. Когда машины на полной скорости заезжают на пит-лейн, к ним подлетают механики. Они меняют изношенные покрышки («шкуру»), закачивают метанол в двухсотлитровые баки, что-то спешно чинят, прилаживают, тушат огоньки на дымящихся деталях, дают гонщику попить, а потом выталкивают его обратно на трек – и все это за десять или двадцать секунд.
С каждым гонщиком работают не только механики и инженеры, но и специалисты по аэродинамике. Глядя на оранжевый ветроуказатель («колбасу») на вершине вышки, мы понимаем, что эти гонки действительно происходят не только на земле, но и в воздухе. Как удержать у земли легкий кусок металла, летящий на скорости свыше 320 км/ч? Хотя гонщиков и называют водителями, кабины гоночных автомобилей называются кокпитами – так же, как кабины летчиков; гонщики озабочены состоянием крыльев, зациклены на турбулентном следе. Небольшие обтекатели схемы «утка» на головной части гоночной машины – это дань памяти «челленджеру» Берта Рутана и всем другим летательным аппаратам этой же схемы, которые он, работая годами, сделал знаменитыми. Заднее «крыло» болида действует так же, как перевернутое крыло самолета. Крыло самолета закруглено в верхней части, а «крылья» гоночной машины – наоборот, внизу. Воздух летит со свистом мимо «крыла», но потом, когда ему нужно пройти под днищем, становится более разреженным и создает область низкого давления. Более высокое давление наверху давит на машину, удерживая ее у земли. Изогнутое днище машины тоже удерживает ее у земли. Однако совокупность сил, удерживающих ее у земли, создает несколько небольших торнадо, и головокружительные вихри ветра, которые оставляет за собой каждая машина, создают опасность для другой машины, едущей следом.
Когда гонщики говорят о том, что воздух становится «грязным», или «чокнутым», они имеют в виду турбулентность. И если при таком попутном потоке управлять самолетом становится почти невозможно – так же невозможно управлять в аналогичных обстоятельствах и гоночной машиной с «крыльями». Машину «болтает», говорят гонщики, имея в виду, что на несколько жутких секунд, на колоссальной скорости, развиваемой на повороте, они совершенно теряют контроль: необъезженная, дикая лошадиная сила оборвала узду. Поэтому гонщики пытаются поймать подходящий воздушный поток, чтобы сделать свою траекторию ровнее. Во время гонок большую часть времени Андретти держится на крайней, наименее загруженной, дорожке трека, почти за его пределами, – там, где воздух свежее. На скорости свыше 320 км/ч они летят быстрее большинства пассажирских самолетов, в ужасной турбулентности, в жаре, как у доменной печи, в кабине, разогревшейся до сорока пяти градусов. Их головы постоянно трясутся, а их тела изо всех сил колотятся о боковую стенку машины, когда на поворотах возникают перегрузки. Они постоянно боятся врезаться головой в кирпичную стену или налететь на другую машину и, перевернувшись через крыло, разбиться. Двукратный победитель «Инди» Билл Вукович однажды бесцеремонно сказал: «Чтобы победить в “Инди”, надо всего лишь изо всех сил давить на газ и поворачивать влево». А вот как описывает ощущение турбулентности гонщик «Инди» Дэннис Файрстоун: «Она производит ужасное воздействие. Вас трясет в кабине. Зрение затуманивается. Такое ощущение, что воздухом может сорвать шлем». Иногда под давлением шлем опускается на глаза, так что его владелец почти ничего не видит. Самое главное – это концентрация. Стоит отвлечься хотя бы на секунду – и машина бесконтрольно пролетит расстояние, равное длине футбольного поля.
Ударяясь, сталкиваясь, сражаясь со штурвалами, преодолевая перегрузки, неистовые машины вылетают из-за поворотов и исчезают за ними. Гонщики должны быть агрессивными, но не терять контроля над движением. Они не должны напрягаться, но их шея и мышцы подвергаются постоянным ударам. Кроме автогонок, почти нет таких видов спорта, когда бы жизнь висела на волоске от старта до финиша. Не только скорость, но и страсть к экстремальному одинаково распаляет и гонщиков, и болельщиков – головокружительное, всецелое, на предельной скорости, бросающее вызов смерти усилие на границах возможного. Машины – в чаду выхлопных газов, гонщики измождены. Дым и грохот – то громче, то тише – преследуют их неотступно. На передних рядах трибун лучше всего обзор – но это и самые шумные, самые опасные места. Бывали случаи, когда машина на полной скорости влетала в трибуны, как испуганная лань. Сегодня с одной из машин сорвется штурвал, влетит в трибуну и убьет одного зрителя. На таких неимоверных скоростях отлетающая как снаряд деталь машины убивает наповал, так что, если какой-то предмет падает на трек, гонки сразу же прекращаются. И только потом, когда злосчастный предмет уберут, гонщики возобновляют соревнование, время от времени выбрасывая букеты искр, как если бы доменная печь расплавляла металл их концентрированности. Гонщик жмет на тормоз, машину слегка заносит (временами она действительно выходит из-под контроля), поток турбулентности выводит его из себя, машину трясет.
Андретти сворачивает с забитых машинами полос. Его болид с ревом выезжает на газон, отталкивается от стены, взмывает вверх, с воплем несется вперед, пытаясь преодолеть то, что суеверные болельщики и гонщики называют «проклятием “Инди”». После своей победы в 1969 году он стартовал еще двадцать один раз, но больше уже никогда не выигрывал. Похоже, ему всегда вредит какой-то злой джинн скорости и металла, и сегодняшний день – не исключение. Андретти лидировал на протяжении 177 кругов, но прямо на последних минутах гонок его мотор взрывается, и он, сбавив скорость до 160 км/ч, медленно въезжает в свой бокс. Зрители, не в силах сдержать своего разочарования, в отчаянии вопят. После того как в свой бокс загоняет машину следующий фаворит гонок, первенство внезапно переходит к их ветерану, Элу Ансеру, сын которого идет четвертым. В автогонках возраст значит так мало, что отцы и сыновья зачастую состязаются друг с другом. В этой «Инди» участвует и сын Марио Андретти, Майкл.
Два флажка в черно-белую шахматную клетку трепещут над машиной Ансера, когда он финиширует первым. Его фанаты взрываются непрекращающимися воплями восторга. Снижая скорость, он делает круг почета и в экстазе машет руками зрителям. Его сын останавливается рядом с ним, обнимает его, а потом говорит: «У меня просто мороз по коже, когда я думаю, что мой папка победил». В ослепительно-синем жаропрочном костюме, с ярко-рыжими волосами, жена Ансера вприпрыжку бежит за его раскалившейся докрасна, пропахшей потом и наконец-то останавливающейся машиной и целует его. Механики снимают штурвал, отцепляют ремни и с усилием вытаскивают его из кабины. Словно суля победителю счастливое будущее, надпись на его черно-желтом рыцарском шлеме гласит: «GOODYEAR»[55]. Наплечники его жаропрочного комбинезона напоминают о том, что последние несколько часов он был летчиком. Кто-то протягивает Ансеру старомодного вида бутылку молока, которое кажется парным, прямо из-под коровы, и он, запрокинув голову назад, долго пьет его прямо из горла. Слезы катятся градом из его глаз, пока он разговаривает со своим братом Бобби, победителем одной из прежних «Инди», а ныне – комментатором гонок, работающим на телесеть Эй-би-си. «Семья тобой гордится», – говорит Бобби, задыхаясь от волнения. Он имеет в виду всех мужчин семьи и своего собственного сына, Робби, лежащего в местной больнице со сломанной ногой, которую он травмировал в прошлом месяце, во время аварии; и сына Эла, Эла-младшего, стоящего рядом; и Джерри, брата Эла и Бобби, погибшего в аварии несколько лет назад.
Гонки давно закончились, машины отбуксированы обратно в гаражи, но зрители все не покидают трибун. Просто удивительно, почему полмиллиона людей – в основном молодых парней – предпочли отметить начало лета пикником там, где отчаянные гонщики бросают вызов смерти. Атмосфера гонок может удивлять, но ее терминологию мы хорошо усвоили. Разве мы не говорим, что некоторые живут «на полной скорости» или «на полных оборотах», нуждаются в «пит-стопе» или остановились на «пит-лейн», «переключились на другую скорость» или «ускорились»? Зеленый флажок, означающий разрешение, – цвета травы, а красный флажок, означающий приостановку из-за аварии, – цвета крови. Как раз в прошлую субботу, днем, была гонка на скорости свыше 320 км/ч. Тогда гонщики ехали с рекламными плакатами сами вместо того, чтобы проезжать мимо них на трассе. Это еще один кровавый вид спорта, приводящий в восторг мужчин, которые всегда были одержимы аренами и мечущимися по ним людьми или животными. Трек, конечно, имеет скорее овальную, чем круглую форму, но так или иначе мужчины всегда любили кого-нибудь загонять – или диких зверей, или шарики в колесо рулетки, или христиан. Тореадоры бросали вызов неукротимости природы, дразнили ее своей ловкостью – и это происходило на позолоченной круглой арене. Несчастные случаи называли зрелищными, и зрители подтверждают, что элемент чистого зрелища всегда захватывает и завораживает.
Не думаю, что большинство любителей гонок приходят на них, чтобы посмотреть на аварии. Они приходят, чтобы увидеть своих богов, во всей красе проносящихся мимо. Вы не можете любить машины по-настоящему, если не отреклись от доиндустриального мира. Однако у скорпиона прогресса таится в его хвосте опасное жало. Природа может нам помешать на каждом повороте, но машины, которые мы создали и наделили сверхчеловеческой силой, иногда устрашают нас и мешают нам еще больше. Когда гонщики получают травмы в авариях, болельщики кажутся по-настоящему опечаленными. Когда гонщикам удается избежать смертельных аварий, болельщики вопят от радости. Отчасти они пришли сюда для того, чтобы посмотреть на поединок Человека и Машины, и очень надеются, что Человек победит. Метафора бессознательного действует и на репродуктивном уровне, когда мужчины воспринимаются как демоны скорости, сперматозоиды которых несутся стремительно, как гоночные машины.
Последние расходящиеся болельщики, прежде чем покинуть трассу, заходят в музей «Инди-500», где они оживленно обсуждают гонки и восхищаются вереницей машин. А почему бы и нет? Думая о «романе с автомобилем», мы забываем о том, сколько любовных историй происходит в машинах. Как писал Джон Стейнбек в романе «Консервный ряд»: «Большинство американских детей были зачаты в “фордах” модели Т, и немалое их количество там же и родились». В машинах происходит множество ритуалов перехода из состояния в состояние, особенно среди молодых парней (там они напиваются, пристают к девчонкам и так далее). Поэтому нет ничего удивительного в том, что для многих мужчин машины – это не столько транспорт, сколько мифические живые существа, созданные для восторгов. Машины изменили не только наш образ жизни: они изменили мир, в котором мы живем, изменили вид городов, изменили состояние нашего здоровья, наши семейные и рабочие навыки.
Поскольку люди обожают скорость и любят смотреть на тех, кто развивает ее на земле, в воздухе и в воде, этот процесс наслаждения скоростью занимает у них больше времени, чем собственно «Инди-500». Гонка уже завершилась, но ее последние, самые буйные, зрители хлынули на улицы, чтобы отпраздновать окончание этого карнавала точно так же, как они спонтанно веселились до его начала.
Эл Ансер и его команда, с денежной премией в кармане, отправятся в деловую часть Индианаполиса, где их ожидает обед в честь победителя. Победитель не должен держать у всех на виду, на трассе, огромный сверкающий серебряный приз. Однако его трехмерный барельеф добавится – в стиле скульптур на горе Рашмор – к тщательно прорисованным карикатурам (в шляпах и в очках) прежних победителей. Поскольку «Инди-500» – это торжество мужской сексуальности, фигурка мужчины наверху призового кубка – обнаженная: ее реалистически выполненные гениталии не прикрыты даже фиговым листком. У окошек касс уже выстраиваются длинные очереди, чтобы фанаты скорости могли купить себе билеты на «Инди-500» следующего года. В основном это голые по пояс молодые парни в светоотражающих солнечных очках, похожих на зеркала заднего вида. Кажется, они из тех, кто мог бы согласиться с Уолтом Уитменом: «О трасса… ты выражаешь меня лучше, чем могу выразить себя я сам».