имаются косметические компании, и это прекрасно работает. Покупая некоторые продукты, в придачу вы получаете образчики других. Аналогичным образом используют теперь и самооценку. Если вы покупаете «экологические» продукты, то можете ощущать себя людьми нравственно ответственными, если покупаете спортивную обувь определенной марки – чувствовать уверенность в себе и силу. Если вы купите, допустим, разрекламированные джинсы Request, то сможете почувствовать себя сексуально неотразимым. Премией станет небольшой прилив самоуважения. Это гомеопатическое средство от неуверенности в себе и впрямь может помочь человеку почувствовать себя лучше – или же оно просто исчезнет в бездонном выдвижном ящике внутреннего мира вместе с другими «эликсирами». Вопрос в том, почему садомазохизм, эксгибиционизм, вуайеризм и другие так называемые перверсии кажутся нам такими привлекательными именно теперь.
Возможно, отчасти это объясняется нашим возвращением к викторианской морали, потребовавшим извилистого пути. В эпоху ее господства общество было столь репрессивным и настолько пронизано культом матери, что мужчины чувствовали себя виноватыми, оскверняя «ангела» у себя дома, и были вынуждены тайно искать изощренных удовольствий на стороне. Когда общество пытается подавить сексуальность, в результате зачастую возникает желание проявлять ее запретными действиями. В нашей культуре «рубежа веков», как нам напоминают журналы, возобладала завуалированная порнография. Модные журналы изобилуют образами откровенного секса и садомазохизма. Татуировки, которые когда-то ассоциировались с людьми неотесанными, с обитателями «дна», теперь делают себе фотомодели. (Женщины щеголяли ими и в двадцатых годах. Однако тогда в основном это был перманентный макияж, когда для улучшения формы губ и бровей или имитации румянца под кожу с помощью иглы вводили красящий пигмент. А татуировки в виде скарабеев и других египетских символов вошли в моду после того, как их обнаружили на мумии в одной из гробниц.) Реклама Кельвина Кляйна преподносит образы сексуальных грез о медленно пробуждающемся желании. Учтите, что такого рода журналы читаются в залах ожидания и библиотеках; на них подписываются и трезвенники, и любители выпить; их доставляют прямо на дом; ими наслаждаются в священном домашнем уединении; их читают лежа в ванне и за кофе; их разбрасывают по всему дому и для гостей, чтобы те могли их полистать, и для детей, чтобы те могли вырезать из них картинки для школьных поделок.
Мы – люди культуры «рубежа веков» со сбитыми моральными ориентирами, одной ногой стоящие прямо в нашем пуританском прошлом, а другой ногой нащупывающие путь в будущее. Мы жаждем крайностей, и это вполне человеческая черта. Людям всегда не хватает скандалов, все более и более откровенных, насколько это дозволено. Рок-звезды словно занимаются оральным сексом с микрофоном – то есть на самом деле с толпой, отвечающей им шквалом радостных воплей. Порнозвезды являются на благотворительные мероприятия, а фотомодели демонстрируют одежду на подиумах высокой моды. Теперь, когда секс вышел из подполья, как это влияет на наши личные привычки? Подозреваю, что, в сравнении с тем, что мы видим, они могут показаться пресными и даже скучными. Частное стало публичным, но публичное не стало частным.
Но почему? В наши чумные годы, когда случайные связи грозят бедой, заставляя нас заранее тревожиться, невиданно популярным стал вуайеризм. Совершенно безопасный секс – это воздержание, предупреждают нас. Экстези – наркотик, который употребляют на дискотеках чаще всего, – подавляет половое желание. «В мастурбации замечательно то, – сказала мне однажды по секрету циничная подруга, – что вы имеете дело с прекрасным партнером, лучше всякого мужчины… и при этом вам не надо наряжаться». Секс-шоу таковы, что вызывают ассоциации со злачным районом города, который посещают нравственные уроды. Однако, в какой-то степени, наши секс-шоу мы подобрали на обочинах дорог, а потом придали им лоск, сделали их модными. Это как если бы все мы смотрели по телевизору одно и то же эротическое шоу – но в отдельных кабинках собственных жизней, вдали от чужих глаз. Такой вариант безопасного секса приятно ласкает глазные нервы и прививает всем некий вкус к завуалированной порнографии. Иногда он, переходя границы, выливается в садомазохизм и эксгибиционизм. Иногда он играет с половыми различиями и с определением пола. Иногда бросает вызов представлениям о табу и о скандальном. Некоторые из самых откровенных сексуальных актов не имеют ничего общего с самим по себе сексом, но скорее связаны с силой, яростью и доминированием. Крайний пример – изнасилование. Более мягкий вариант – поведение рок-звезд, занимающихся мастурбацией прямо на сцене. Обратите внимание: опасность сексуального растления считается у нас социально приемлемой. От многих гетеросексуальных мужчин и женщин я слышала, что тюрьмы они боятся не потому, что она предполагает изоляцию, но потому, что там их могут изнасиловать. У них сложилось такое представление, что тюрьмы существуют для того, чтобы наказывать гетеросексуальных людей гомосексуальным образом – вынуждая их изменить свою сексуальную ориентацию и терпеть ужас бесконечных изнасилований. Однако публичные извращения всегда нацелены на то, чтобы шокировать: если вы хотите продать какому-то человеку компакт-диск или идею, вы должны, прежде всего, привлечь его внимание.
Привычка умертвляет все, притупляет любые ощущения. Нагота настолько привычна, что принимает все более разнузданные формы, чтобы нас возбуждать. И все-таки нас еще можно шокировать, можно, как говорят летчики-испытатели, «вывести за предел». А потом упиваться пикантностью нашего запредельного изумления. Вспомните широко разрекламированную сцену мастурбации в фильме «В постели с Мадонной», которой она занималась прилюдно, на виду у огромного множества потенциальных зрителей и, что, пожалуй, еще существенней, на виду у своего отца. Посмотрев этот фильм, я задумалась о синдроме «плохой девчонки», о потребности совершать ужасные вещи, и, когда на них смотрят сквозь пальцы, находить что-то новенькое, еще более скандальное, в надежде получить некое полное одобрение, но на самом деле спрашивая: «Ну как, вы меня все равно будете любить? Даже и при всех моих пакостях? Да неужели? А теперь?» Выпущенная после фильма книга Мадонны «Эротика» (Erotica) включала в себя сексуально откровенные фотографии.
Чтобы перверсия была эротически возбуждающей, человек должен чувствовать себя так, словно он совершает грех. Надо преступать какие-то моральные нормы; человека должны травмировать или унижать; нужно физически издеваться над ним или низводить его до уровня неодушевленного предмета – туфельки, груди, ножа. Большинство извращений гетеросексуальны; они совершаются мужчинами или для мужчин, использующих женщин как сексуальные объекты. Среди женщин тоже встречаются фетишистки, эксгибиционистки или вуайеристки, но, судя по всему, их немного. Психоаналитик Роберт Столлер, клиническая практика которого была посвящена изучению извращений, беседовал с огромным множеством людей и наблюдал за их поведением (в их числе были и представители племен Новой Гвинеи с их неумеренным интересом к сперме). На основе своей практики он пришел к выводу, что для того, чтобы «превратить скуку в возбуждение, большинству людей нужно добавить к своим фантазиям элемент враждебности». Настойка враждебности действует во время секса отлично. Стоит только легонько шлепнуть по заднице или сделать вид, что собираешься изнасиловать; можно даже слегка связать шарфом запястья. Можно только сделать вид – и этого уже достаточно.
Зачем людям нужны табу (а они почти всегда касаются еды, процессов опорожнения организма, смерти; содержат предписания закрывать половые органы; указывают, с кем надо вступать в брак и где, когда, как и с кем заниматься сексом)? Это тема, на которую можно рассуждать бесконечно. По-видимому, табу созданы для того, чтобы учить нас (особенно молодежь), как надо себя вести без вреда для здоровья или общественно приемлемым образом. Когда-то за соблюдением табу надзирало духовенство. Чувство вины, стыда, страх перед сверхъестественным возмездием – таковы были кары, державшие людей в узде.
Все мы видели двухлетних малышей, со счастливым видом набивающих рот песком. «Брось, это грязь!» – кричат им родители. Однако «грязь» – это оценочное понятие, которое в равной степени применимо и к людям, и к словам, и к идеям, и даже к шуткам. Чем нам так не нравится грязь? В биологическом смысле мы далеко не чисты. Совсем наоборот: наши тела кишат клещами, бактериями и другими микроорганизмами. Почему же нас так беспокоит, когда мы запачканы, замараны, когда мы в грязи? И, учитывая страсть к чистоте, что заставляет некоторых людей – к которым мы испытываем отвращение, называя их «извращенцами», – заниматься копрофилией? В некоторых культурах матери очищали своих младенцев, слизывая с них мочу и кал, как это делают и другие млекопитающие. Балийские матери носят своих младенцев в самодельных матерчатых слингах и часто держат при себе собачек, которым вменяется в обязанность «следить за пеленками», вылизывая ребенка и мать после того, как младенец испачкается. Люди африканской народности масаи пьют коровью кровь, она просто входит в их рацион, индусы употребляют коровью мочу в качестве лекарства, а в некоторых культурах принято украшать свои волосы навозом. По мнению сексолога Джона Мани, где-то глубоко в нашем изначальном генетическом коде сохранилась память о том, что питье мочи и поедание фекалий – это естественная часть поведения, а у отдельных людей – которых мы называем копрофилами – эти представления пересекаются с сексуальностью.
Секс может казаться спонтанным, безыскусным, настоящим, внезапным – когда ощущения воспринимаются нами так ярко и остро, что тело словно кричит: «Эврика!» Однако каждый сексуальный акт, каким бы случайным он ни был, – это запутанная драма, «чисто театральное» произведение, как говорит Столлер, «результат многолетней работы над сценарием, над которым приходится хорошенько потрудиться для того, чтобы он оказался удачным – то есть чтобы он гарантировал возбуждение… а не тревогу, депрессию, чувство вины или скуку». Человек возбуждается тем сильнее, чем сильнее он рискует, – или делает вид, что рискует. Столлер предполагает, что возбуждение возникает только тогда, когда мы видим две противоположные возможности – жизнь/смерть, любовь/ненависть, сила/слабость, контроль/бесконтрольность, успех/крах и так далее – и нам удается между ними лавировать: