Улыбка для ребенка поистине бесценна, и не важно, кто он – девочка-маори или мальчик из штата Нью-Джерси. Ребенок подкупает взрослых широкой, открытой улыбкой, которая может остановить их в суетных делах, вызвать любовь и превратить антипатию в доброжелательность. Улыбки заразительны, улыбки омолаживают. В 1906 году французский врач Израэль Вайнбаум выдвинул теорию влияния выражения лица на наше настроение. Если просто растянуть рот в улыбке, это усилит приток крови к мозгу, и мы почувствуем себя в приподнятом настроении, говорил он. Позже Роберт Зайонц, психолог из Мичиганского университета в Анн-Арборе, уточнил и расширил открытия Вайнбаума. Теперь считается, что улыбка еще и меняет температуру мозга и высвобождает нейромедиаторы. Исследования, проведенные психологами Калифорнийского университета в Сан-Франциско, выявили, что выражения лица, передающие отвращение, уныние, страх и гнев, воздействуют на нервы, которые, в свою очередь, подают сигнал в участки мозга, отвечающие за сердечный ритм и эмоции. Хотя психологи до сих пор считают это утверждение спорным, факты убедительно показывают, что, изменив выражение лица, можно изменить и чувства. Норман Казинс, упорный защитник смехотерапии, доказывал пользу смеха в борьбе с разными заболеваниями и рассказывал о своих собственных успехах в борьбе против рака, достигнутых просмотром вызывающих хохот фильмов. Улыбчивые, счастливые дети кажутся взрослым более привлекательными, а привлекательным детям уделяют больше внимания учителя; их больше одобряют и любят родители. Улыбки играют существенную роль и в той робкой пантомиме, которую мы называем флиртом.
Но ребенку нужен и нормальный рот, чтобы воспроизводить то огромное множество невербальных сигналов, которые мы подаем мимикой, сообщая о настроении в соответствии с той стандартной комбинацией, которую люди инстинктивно понимают и ждут. Существует система тех основных, присущих всем, выражений лица – счастья, гнева, страха, удивления, отвращения, – которые одинаково понятны людям разных культур, говорящим на разных языках, никогда не встречавшим друг друга и, казалось бы, не имеющим между собой ничего общего. Лицо – это только кости, хрящи, ткани и кожа. И тем не менее, когда эти компоненты действуют в унисон, как положено, они создают тысячи разнообразных выражений, с тончайшими оттенками. Дети, родившиеся слепыми, пользуются такими же выражениями лица, как и зрячие. Непроизвольно, автоматически лицо отображает слова еще до того, как их успевает сформулировать мозг. Мы часто полагаемся на то, что лицо, как светофор, подаст нам нужный сигнал и откроет нам правду – слишком изощренную, постыдную, ужасную, интимную, эмоционально насыщенную или не выразимую словами. Упраздните этот язык улыбок и взглядов – и вы обречете ребенка на жизнь, ограниченную эмоциональными условностями и усилиями, исключите его из нормального общества.
Исабель уносят из кабинета, но нескончаемая вереница детей продолжается: мать с широко расставленными глазами приносит в кабинет девочку, страдающую синдромом Аперта. Девочке год и пять месяцев, у нее искривленные ноги с шестью пальцами, сросшимися на каждой ноге попарно. Пальцы на ее руках тоже срослись. Рут и Дин изучают рентгенограмму рук и решают отделить по одному пальцу на каждой руке, чтобы девочка хотя бы могла брать предметы. Следом за ней приходит Нубия – четырехлетняя девочка с короткими курчавыми волосами и невероятно длинными ресницами. На ней джемпер в синюю и красную клеточку, под который надета блузка с белым воротничком; на ногах – носки с оборочками. В мае прошлого года хирурги прооперировали и закрепили ей пальцы рук. Плача и отворачиваясь, она все-таки позволяет Рут разжать ее ладошки, на которых между пальцами остались лишь небольшие белесые рубцы. Рут их осматривает и кивает: лечение прошло прекрасно, и с пальцами все в порядке. Потом приносят трехмесячную Джессику, ее волосы, которые только начали расти, торчат непокорным хохолком. У нее широкая «волчья пасть»: половина губы словно поглощена носом. Потом приходит пятилетний Дэвид: его ужасно деформированное ухо скорее похоже на маленькую висящую куколку бабочки. После Дэвида приходит девятилетний Хосе со страшным ожогом ноги: рубцы на ней выглядят как небольшие горные цепи. Он носил в кармане петарды, и они взорвались.
К середине дня все дети начинают сливаться в один составной образ страдающего ребенка, временно обманутого его телом. Многим бы помогло лечение в США, но «Интерпласт» может себе позволить посылать туда лишь двадцать детей в год, потому что полностью зависит от частных денежных пожертвований, билетов на самолет и гуманитарной помощи. Эта организация принципиально не имеет правительственного финансирования (что обеспечивало невмешательство политиков), а билеты на самолет особенно дороги. Вместо этого врачи «Интерпласта» зачастую начинают проводить восстановительные процедуры (например, частично устраняют рубцы от ожогов или делают первую часть операции по устранению расщепления рта и неба) с тем ребенком, которого через полгода продолжит оперировать другой врач «Интерпласта». Эта методика не только эффективна и отлично помогает детям, но и связывает хирургов мощной невидимой цепью. Ведь, хотя врачи, разъезжающие по заданиям «Интерпласта» по всему миру, редко встречаются лицом к лицу, они часто «встречаются» в организме того ребенка, которого оперируют. В мае один врач прооперирует «заячью губу»; в сентябре другой проверит работу своего предшественника и продолжит ее, оперируя небо. В следующем мае еще один врач возьмет скальпель и, может быть, соединит ткани небольшого отверстия на небе; в следующем сентябре другой врач, возможно, попытается сделать губной желобок под носом более длинным и более естественным. Таким образом, на протяжении многих месяцев тот жестокий приговор, который вынесла ребенку жизнь, смягчается. Это делается руками многих людей, скрепляется многочисленными швами. В больницах США о таких детях заботился бы целый штат психологов, хирургов, ортодонтов и педиатров, которые проводили бы по этому поводу целые консилиумы. А здесь решения приходится принимать быстро. Однако в сложных случаях Рут и Дин иногда зовут Дэйва Томаса, Дэйва Фогарти или Луиса Буэсо (ответственного за проект в Гондурасе) – или всех сразу – и просят осмотреть ребенка, пораженного каким-то особенно тяжелым недугом, и обсудить, что здесь можно сделать.
«Заячья губа» – это самый частый из всех врожденных дефектов. Во многих странах существует поверье, будто он возникает из-за того, что будущую мать во время беременности испугал заяц. Есть и другой вариант этого суеверия: если будущая мать наступит на заячью нору, у нее родится ребенок с уродством, но она может преодолеть эту беду, на определенный манер разорвав свою нижнюю юбку. Это суеверие было распространено в Европе столь широко, что старинные норвежские законы запрещали мясникам вывешивать заячьи и кроличьи тушки на всеобщее обозрение. Трудно сказать, почему на роль существ, приносящих такие несчастья, были избраны именно зайцы. Да, верхняя губа зайца расщеплена, но эта особенность имеется у многих животных (например, у кошки). Считалось, что зайцы, наряду с кошками, – существа, в которых перевоплощаются ведьмы, принимающие обличье якобы безобидных зверьков тогда, когда они хотят творить зло. На протяжении всей истории и во многих культурах зайцев связывали с луной. Один из африканских мифов повествует о том, как луна, разозлившись, расщепила зайцу губу. А в древней Мексике верили, что, если беременная женщина увидит лунное затмение, у нее родится ребенок с расщепленной губой. Но при этом всегда считалось, что, если у матери появился уродливый ребенок, это наказание за совершенное ею зло, грех или сделку с дьяволом. В Средние века, когда уродство ребенка так или иначе напоминало какие-то черты животного, люди делали вывод, что женщина совокуплялась с животным, и уродливый ребенок родился от него. Таких детей убивали. Так что, устраняя у ребенка «заячью губу», врачи в какой-то степени избавляют его семью от гнета сверхъестественного проклятия.
Дети, с которыми работают врачи «Интерпласта», – отчасти европеоидной расы, а отчасти – индейцы майя. Хирурги делают их «нормальными» в соответствии с современными европейскими стандартами красоты. Однако, живи они во времена майя, им захотелось бы выглядеть совсем по-другому. Майя, широколицые от природы, сознательно деформировали черепа своих детей, усиливая эту особенность так, чтобы разительно отличаться от соседних племен, людей с узкими головами. На четвертый или пятый день после рождения ребенка его голову закрепляли между двумя плоскими деревянными досками – на затылке и на лбу. Эти две доски, крепко между собой связанные, не давали голове ребенка нормально расти. А поскольку его головка была достаточно мягкой и податливой, чтобы легко изменять свою форму под давлением, она росла вверх. Через несколько дней дощечки снимали, но голова ребенка так и оставалась сплющенной до конца его жизни. На скульптурах, украшающих памятники культуры майя, присутствуют профильные изображения людей с удлиненными, как буханки хлеба, и сплющенными головами: их резко скошенные лбы непосредственно сливаются с носом. (В своей страсти переделывать форму черепа майя были не одиноки. Формы своих черепов меняли и африканцы, и минойцы, и бритты, и египтяне, и многие другие.) Почему майя отдавали предпочтение именно длинным, заостренным черепам? Возможно, потому, что они жили среди храмов подобной же формы, поднимающихся дугой к небесам в геометрии святости. Майя считали красивым и косоглазие. Чтобы его добиться, матери привязывали к волосам ребенка шарики из смолы и другие маленькие предметы: покачиваясь между глазами, они привлекали взгляд ребенка, вынуждая его скашивать глаза к носу. Бороды были не в моде, и поэтому матери майя обваривали лица маленьких мальчиков кипятком, чтобы не дать появиться на лице растительности. Мужчины выжигали у себя на макушке круг, чтобы на этой коже ничего не росло, но зато остальным волосам позволяли вырастать довольно длинными: мужчины их заплетали, оборачивали вокруг головы и делал