ирать от желания завязать с ним настоящие отношения, быть с ним вместе, заниматься любовью…
– Предположим, ты добьешься того, чего хочешь. Он станет твоим любовником, и какое-то время все это будет казаться тебе просто сказочным. Но он, скорее всего, женат и, вероятно, не собирается бросать жену. Я говорю об этом потому, что, по статистике, картина вот такая: примерно 7 % психотерапевтов-мужчин вступают в связь со своими клиентками, но лишь 0,01 % из них идет дальше и собирается на них жениться. И довольно скоро возникнут всякого рода проблемы, касающиеся отношений мужчины и женщины. Не минуют они и тебя, когда ты получишь еще один неудачный опыт. Его работа не в том, чтобы пополнять твой список неудовлетворительных отношений. Наоборот, его задача – помочь тебе понять свой опыт и научиться их избегать. В этом смысле он, может, и обманет твои ожидания. И разумеется, после этого будет уже невозможно продолжать с ним сеансы психотерапии. Как бы ты себя почувствовала, если бы платила мужчине, с которым у тебя секс? Разве ты не стала бы чувствовать, что тебя эксплуатируют? В конце концов ты бы почти наверняка перешла к другому психотерапевту – как раз для того, чтобы преодолеть последствия неудачных отношений с первым.
– Ладно, тогда давай предположим, что я в него не влюблюсь. Но много лет назад я ходила на сеансы психотерапии к женщине. Это продлилось недолго, и, когда наши встречи прекратились, я не могла этого перенести. Вот представь: у тебя возникают близкие, глубокие отношения с человеком, который тебе нравится и которому ты доверяешь. А потом оказывается, что все обстоит совсем наоборот, и вы уже больше никогда не встречаетесь. Мне было так жаль, что мы расстались. Меня это просто раздавило.
– Думаю, с точки зрения психотерапевта, это лучше всего. Иногда в романах или фильмах посторонние люди встречаются в поезде и даже не называют друг другу своих фамилий. Но зато они вольны стать бесподобными любовниками, осуществлять любые свои фантазии, зная, что их никто не осудит, вести себя абсолютно раскованно. Они могут говорить друг другу все, быть какими угодно. То же самое и с психотерапией. Многие психотерапевты понимают, что не могут подружиться со своими клиентами – даже и после окончания сеансов, – потому что это может стать препятствием для этой глубокой, раскрепощающей анонимности, если клиенту понадобится снова обратиться за помощью. Поэтому у них есть правило: вне собственно терапии считать клиента посторонним человеком. Но даже самому Фрейду не удавалось следовать этому принципу, и он на много лет становился близким другом некоторых своих пациентов, к которым был особенно расположен. Они часто общались, но не рассказывали друг другу ни о каких проблемах, возникавших в результате их тесной дружбы. Правда, я знакома с психиатром из Манхэттена – чудесной женщиной за семьдесят, которая все-таки дружила с некоторыми из своих пациентов, и они восхищались ею и как человеком, и как прекрасным психотерапевтом. Но для этого нужно быть очень проницательным и уметь очень четко разделять разные сферы жизни. А большинству психотерапевтов это не удается. Или они не хотят этого в принципе. Во всяком случае, отношения клиента с психотерапевтом – самые доверительные из тех, что когда-либо были у клиента. А у терапевта такие доверительные отношения – с множеством людей. Его день заполнен бурными человеческими драмами и моментами глубочайшего сопереживания. А это часто требует предельной концентрации. И через несколько часов такой работы он, разумеется, хочет от всего этого освободиться; это необходимо для его же собственного психического здоровья. Похоже, он меньше всего хочет заполнять свой досуг все теми же душевными страданиями или даже просто общаться с людьми, которые напоминают ему о них. Я очень сомневаюсь в том, что отношения большинства психотерапевтов с их друзьями и родными – такие же насыщенные, как отношения с их клиентами.
– И ты все-таки считаешь, что стоит рискнуть – несмотря ни на что, несмотря на трудности.
– Именно из-за трудностей. Потому что для выживания это важнее всего – научиться любить так, чтобы это не приводило к саморазрушению. Сейчас тебе кажется, что твой мир полон скрытых ловушек и мин: некоторые из них заложила сама жизнь, когда ты зазевалась, а некоторые – ты сама для себя. Обезвредить их – вот задача. А иначе и быть не может. Но мир станет для тебя безопасней, если ты сможешь их обезвредить.
Я знала, что посылаю ее туда, где ее ждет спасение. Хотя, может, это принесет ей и большие страдания. В древнеегипетских иероглифических стихотворениях любовь описывается как тайна. Она настолько навязчивая и всепоглощающая, настолько похожа на безумие, что человеку стыдно признаться, насколько она поработила его жизнь. Захваченная этим мощным потоком, перенося свои чувства на новый объект, Кэрол, может быть, не решится признаться своему психотерапевту, насколько он занимает ее мысли, заполняет ее душевную и эмоциональную жизнь. У нее чувствительное, нежное сердце – и она будет любить его искренне, красиво, самозабвенно, всей душой. А поскольку он не ответит на ее чувство и даже, вполне возможно, не признает серьезности и масштабов ее любви, ей станет стыдно. Может, она даже себя возненавидит, решив, что только она сама виновата в том, что полюбила его так безответно. Она не поймет, что ее любовь сформировалась (если воспользоваться образом Стендаля) так же естественно, как формируются на ветке кристаллы соли в запечатанной соляной шахте. Она не может помешать своей любви, остановить ее; любовь возникает не из-за каких-то ее упущений. Да, любовь иногда зарождается в потаенных глубинах психотерапии – особенно если психотерапевт помогает ей расцвести. Но для Кэрол все это будет мучительным и болезненным – как прижигать открытые раны.
Может быть, Кэрол с удовольствием углубится в первозданный лес своих переживаний и психологических переносов. Но сможет ли она выбраться оттуда невредимой? Это и нелегко, и чревато опасностями, но, вообще-то, легче оседлать дракона, чем с него потом слезть. Мысль о драконе приходит на ум естественно, потому что любовь как перенос – по своей сути и во многих отношениях средневековая. Это любовь, которую только усиливают препятствия, запреты и непреодолимые трудности; такой была и куртуазная любовь. Но именно это делает ее еще более восхитительной. Психотерапевт подобен рыцарю, который должен доказать свою преданность тем, что не ляжет в постель со своей дамой. Или, если это произойдет, не притронется к ней. В конце концов, в этом и состояло истинное испытание самообладания рыцаря: пробравшись в спальню дамы и ложась на постель рядом с ней, он не смел дотронуться до нее даже пальцем, хотя ее обнаженное тело распаляло все его естественные мужские желания. В психотерапии пациент ложится – буквально или фигурально, – и он даже более обнажен, чем просто голый человек, а его распахнутая душа открывает больше, чем может открыть простая нагота. Психотерапевт доказывает свою преданность тем, что не позволяет себе сексуальных реакций. Его задача – вернуть то, что было потеряно или похищено из замка самоуважения его пациентки. Это трудная задача, которую они оба интерпретируют как путешествие, чреватое препятствиями, опасностями и сражениями. Им предстоит схватка с драконами. Им придется выдержать ураганы. Кругом враги. А внутри – чудовища.
О любви к братьям нашим меньшим
Субботнее утро. Середина лета. Недалеко от озера, на фермерском рынке, молодая женщина выгуливает на поводке своего хорька. Многие останавливаются, чтобы расспросить ее о зверьке. Они гладят его густой мех, отпускают шуточки по поводу его едкого запаха, заглядывают в его маленькие черные глазки, поблескивающие, как горячая лакрица. Через некоторое время приходит мужчина с двумя ирландскими волкодавами. Они хорошо выдрессированы, и хозяин крепко держит их за поводки. Каждая собака – высотой метр с лишним. Размером почти с шетлендского пони, она съедает по четыре с половиной килограмма корма в день, и можно не сомневаться, что лужайки позади домов, в которых живут такие собаки, завалены их фекалиями. Оба владельца так и сияют от счастья, гордясь своими питомцами. Какое особое удовольствие в том, чтобы идти в сопровождении животного? Или, чувствуя себя в безопасности рядом с диким зверем, человек как бы совершает контролируемое беззаконие? Мы восхищаемся и находим утешение, но помним ли мы о том, что нас объединяет с другими существами, а что разделяет?
Мы живем в панике, обеспокоенные нашим происхождением, мы боимся нашей животной природы, как будто она не наше свойство, а некий хищник, который может похитить нашу человечность, стоит только выключить свет. Мы сами себя терзаем. Цивилизация сделала нас шизофрениками, и мы живем двойной жизнью – животной и неживотной, – и каждая из них боится, что может погибнуть от рук другой. Мы так отчаянно и неистово хотим отделить себя от остальных представителей животного мира, что, прочитав эти слова, многие содрогнутся от одной только мысли, что их считают животными. Сама мысль об этом невыносима. Она подразумевает, что человеческая жизнь иррациональна, дика, стихийна. Мы изо всех сил стараемся доказать самим себе, что мы не «просто» животные, что в зеркале ванной не таится какая-нибудь гиена, что мы не вернемся к звериному состоянию. Мы представляем такое состояние в виде арены, заполненной кровожадными хищниками и теми, на кого они охотятся, – и на этой арене никто никогда не оказывается силен настолько, чтобы одолеть того, кто больше и сильнее, кто притаился за углом. «Воспитывайте детей так, чтобы они стали извергами, учите их быть хитрыми и жестокими», – таким может быть в этом мире наказ для матери. Представляя себе подобный сценарий, где-то в глубине сознания я вижу смутные образы людей, похожих на одичавших собак, но больше всего меня удивляет то, что они ходят в темноте. Ночной мир, в котором наше сознание дает сбой, а от разума мало толку, нас пугает. А другие создания – летучие мыши, кошки, змеи, крысы, насекомые, львы – в этом мире отлично ориентируются. Чтобы ад казался еще отвратительней, богословы изображали его в виде темного мира, освещаемого лишь дрожащими отблесками пламени. Но на самом деле чересчур ясный мир принудительного порядка, без конца повторяющихся форм и удушающей чистоты был бы таким же противным.