В его красивых карих глазах медленно разгорался огонек понимания.
– О! – Он бросился прямиком к По, схватил его за руку и потянул за собой через порог. – Ты был прав! – крикнул мне профессор. – Он поразителен. Какой крупный орган!
Он и По уже бежали к гостиной, что дало мне возможность спокойно пройтись по профессорскому холлу, чтобы еще раз взглянуть на ковер из шкуры бизона, на чучело североамериканской совки, на цепы и упряжь, развешенные по стенам, как музейные экспонаты. К тому времени когда я добрался до гостиной, в очаге уже запекались яблоки, По сидел в кресле от Дункана Файфа[54], а над ним стоял Папайя и, потирая кончики пальцев, вместо того чтобы демонстрировать радушие, скалился, открывая неровный, с брешами, ряд серых зубов.
– Молодой человек, – сказал он, – сделайте мне одолжение, снимите шляпу.
После некоторого колебания По снял кивер и опустил его на брюссельский ковер.
– Это не больно, – сказал профессор.
Если б это была моя первая встреча с Папайей, я бы в том усомнился. Когда он накладывал измерительный шнурок на выступающие части черепа По, руки у него дрожали, как у юноши, впервые залезающего под юбку.
– Двадцать три дюйма. Не такой уж большой, как я думал. Но тут шокируют пропорции. Мистер По, сколько вы весите?
– Сто сорок три фунта[55].
– А какой у вас рост?
– Пять футов восемь дюймов. И еще половинка[56].
– О, половинка, да? А теперь, молодой человек, я хочу ощупать вашу голову. Не смотрите так. Больно может быть, только если вы отдадите свою душу через средний палец. Сидите спокойно; сможете?
Слишком напуганный, чтобы кивнуть, По просто захлопал глазам. Набрав в грудь побольше воздуха, профессор припал трепещущими пальцами к самородному черепу. С его серых губ слетел тихий благоговейных вздох.
– Эротизм, – провозгласил Папайя. – Умеренный.
Он наставил ухо на череп По, как фермер, слушающий сусликов. Его пальцы тем временем перебирали спутанные черные волосы.
– Любовь к родным пенатам, – сказал профессор чуть громче. – Низкая. Ассоциативное мышление: высший уровень. Интеллектуальные способности: высокие… Нет, очень высокие. – Улыбка По. – Любовь к похвале: высший уровень. – Теперь моя улыбка. – Чадолюбие: очень низкое.
Так, Читатель, все это и продолжалось. Осторожность, доброжелательность, надежда – шаг за шагом этот череп был вынужден открыть свои тайны. Открыть их миру, я бы сказал, – ведь профессор громким криком объявлял о своих находках, как аукционист. Только когда его мрачноватый и грубоватый баритон стал звучать тише, я понял, что дело идет к концу.
– Мистер По, у вас есть шишки неустойчивых предрасположенностей. Зона черепа, отвечающая исключительно за животные наклонности – под чем я подразумеваю нижнюю заднюю и нижнюю боковую, – эта зона чуть меньше развита. Однако скрытность и воинственность – обе развиты хорошо. Я различаю в вашем характере жестокие и почти наверняка фатальные признаки.
– Мистер Лэндор, – сказал По, едва заметно вздрогнув, – вы не говорили, что профессор – ясновидец.
– Ну-ка повторите! – рявкнул Папайя.
– Вы… вы не…
– Да-да.
– Говорили, что…
– Ричмонд! – закричал Папайя.
По словно прирос к креслу и начал заикаться.
– Э-это… э-это верно, я…
– И если не ошибаюсь, – вмешался я, – он несколько лет провел в Англии.
По вылупил глаза.
– Преподобный Джон Брэнсби из Сток-Ньюингтона, – пояснил я. – Прославленный авторитет в области правописания.
Папайя хлопнул в ладоши.
– О, очень хорошо. Великолепно, Лэндор! Британский призвук так легко сочетается с нотами лесного Юга… А теперь посмотрим, что еще мы можем сказать об этом молодом человеке. Он художник. С такими руками не может быть никем иным.
– Своего рода художник, – согласился По, покраснев.
– Еще он… – Папайя на мгновение замер, прежде чем резко ткнуть указательным пальцем в лицо По и закричать: – Сирота!
– Это тоже верно, – тихо сказал кадет. – Мои родители – настоящие родители – погибли при пожаре. Пожар театра в Ричмонде в одиннадцатом году.
– И какое дело заставило их отправиться в театр? – осведомился Папайя.
– Они были актерами, – сказал По. – Очень хорошими актерами. Знаменитыми.
– А, знаменитыми, – сказал профессор, с отвращением отворачиваясь.
Повисла странная неловкость. Обиженный По в кресле. Расхаживающий по комнате профессор. И я в ожидании. Молчание затянулось настолько, что я не выдержал и сказал:
– Профессор, хочу спросить, не могли бы мы приступить к делу?
– Да будет так, – сказал тот, хмурясь.
Сначала он приготовил на всех нас чай. Чай был подан в покоробленном серебряном чайнике и имел привкус дегтя: напиток покалывал язык и обволакивал липкой пленкой горло. Я выпил три чашки, одну за другой, как порции виски. А какой был выбор? Папайя алкоголь не держал.
– Итак, профессор, – сказал я, – о чем нам говорит вот это?
Достал наш с По рисунок с треугольником внутри и разложил его на столе, который на самом деле был пароходным сундуком, обитым жестью.
– Ну, – сказал профессор, – это зависит от того, к кому вы обращаетесь. Призовите древнего грека, алхимика, и он скажет вам, что круг – это Уроборос, змей, кусающий свой хвост, символ вечности. Призовите средневекового мыслителя, – при этом он закатил глаза, – и тот скажет, что это одновременно и творение и пустота, к которой всегда должно стремиться творение. – Его взгляд опять опустился на листок. – Однако вот это может быть только магическим кругом.
Мы с По переглянулись.
– Да-да, – продолжал Папайя, – помню, я видел такой в «Le Véritable Dragon Rouge»[57]. Если не ошибаюсь, колдун должен стоять… там… в треугольнике.
– Только колдун? – спросил я.
– О, у него может быть группа помощников, и все они стояли бы в треугольнике вместе с ним. Свечи по обе стороны, а впереди, скажем, вот здесь, жаровня. Везде свет, яркий свет.
Я закрыл глаза, пытаясь представить.
– А люди, которые проводят такие церемонии, – сказал По, – они христиане?
– Часто – да. Колдовство не является прерогативой мрака. В вашем рисунке, как вы видите, присутствует христианский текст…
Его палец остановился на перевернутых JHS, и можно было подумать, будто буквы обожгли его – так быстро он отдернул руку, вскочил и попятился. На его лице отразилось сильнейшее недовольство.
– Господь Всемогущий, Лэндор, что вы тянете? Думаете, я должен возиться с этим до ночи? Пошли!
Трудно описать библиотеку профессора тому, кто там никогда не бывал. Маленькая, без окон, комната с десяток футов по длине и ширине, и вся отдана книгам: ин-фолио, ин-кварто, ин-дуодецимо[58] стояли в ряд, лежали в стопках, балансировали на краю полок, занимали бóльшую часть пола. Многие из них были открыты на тех страницах, где остановил чтение профессор.
Папайя просматривал полки. Через полминуты он уже держал в руках массивный том в черной коже с серебряными застежками. Похлопал по нему, и вверх поднялось облачко пыли.
– Де Ланкр, – сказал Папайя. – «Tableau de l’inconstance des mauvais anges et demons»[59]. Мистер По, вы читаете по-французски?
– Bien sûr[60].
По осторожно перевернул первый лист пергамента. Прочистил горло, выпятил грудь и приготовился читать.
– Прошу вас, – сказал Папайя. – Терпеть не могу, когда мне читают вслух. Будьте любезны, возьмите книгу, отойдите в угол и читайте молча.
Естественно, мебели не оказалось ни в углу, ни в другом месте. С робкой улыбкой По устроился на парчовой подушке, мне же профессор предложил сесть прямо на пол. Однако я предпочел остаться стоять, привалился к книжному шкафу и достал щепотку табаку.
– Расскажите мне об этом де Ланкре, – сказал я.
Папайя подтянул к себе согнутые ноги и оперся подбородком на колени.
– Пьер де Ланкр, – сказал он, – грозный охотник на ведьм. Нашел и казнил шестьсот баскских ведьм за четыре месяца и оставил после себя выдающийся труд, который сейчас изучает мистер По. Исключительное наслаждение… Ой, подождите! Что же я за хозяин!
Он вскочил, выбежал за дверь и пять минут спустя вернулся с блюдом яблок – теми самыми, что я видел в очаге. Они стали неузнаваемы: с волдырями на боках, с глубокими ранами на кожице, из которых сочился сок. Папайя даже, кажется, обиделся, когда я отказался от угощения.
– Как пожелаете, – буркнул он, кладя одно яблоко в рот. – Так, где мы остановились? Ах да, де Ланкр… Я бы дал вам, Лэндор, одну книгу, только, к сожалению, ее у меня нет. Это «Discours du Diable»[61]. Написана неким Анри Ле Клерком, который казнил семьсот ведьм, прежде чем с ним покончили. Его история интересна тем, что в середине жизни он пережил обращение. Как Савл на пути в Дамаск – только Ле Клерк двигался в противоположном направлении. К темным силам.
По его подбородку потекла струйка яблочного сока. Он вытер ее пальцем.
– В тысяча шестьсот третьем году Ле Клерка самого схватили и сожгли на костре в Кане. Говорят, в руках он держал вышеупомянутую книгу в переплете из волчьей шкуры. Когда пламя поднялось вверх, он стал молиться своему… своему господину и бросил книгу в огонь. Очевидцы клялись, что она мгновенно исчезла, как будто кто-то выхватил ее из самого сердца огненного ада.
– Ну, теперь понятно, почему…
– Это не конец истории, Лэндор. Вскоре всех облетела весть, что после Ле Клерка осталось два или три тома, идентичных тому, что был брошен в огонь. Ни один не нашли, но за прошедшие века задача найти эти книги превратилась в навязчивую идею многих коллекционеров оккультных знаний.