лее впечатлительная душа наверняка предположила бы, что в его красоте возродился сам Байрон.
После прочтения справки доктора Локк сурово нахмурился. Сознавая, что завладел вниманием аудитории – и, в частности, молодого Марквиза, – я воспользовался оказией объявить, что, в дополнение к дурноте, меня сразила еще более страшная болезнь: приступ grand ennui[71].
– Grand ennui? – раздраженно воскликнул лейтенант.
– Ярко выраженного характера, – сказал я.
На это самые проницательные кадеты захихикали. Другие, однако, расстроенные задержкой, начали недвусмысленно выражать свое недовольство.
– Что это за зверюга? Эй, гони ее прочь, Папаша!
(С крайним сожалением я вынужден дать пояснения к прозвучавшему прозвищу. По сравнению с моими однокурсниками я выгляжу значительно старше – в чем нет ничего удивительного, потому что лет мне больше, чем им. Мой сосед по комнате, мистер Гибсон, для сравнения, выглядит лет на пятнадцать. Ходили непристойные слухи, что изначально в академию был зачислен мой сын, а потом зачисление перешло на меня в связи с предполагаемой безвременной смертью юноши.)
Идиотские выходки были прекращены адъютантом кадетов, и я с радостью сообщаю, что большинство парней из моей роты взирали на происходящее без комментариев. Одним из них был Артемус Марквиз.
Тем временем Локк продолжал распаляться. Хотя я предпринял все меры, чтобы убедить его в том, что состояние моего здоровья внушает серьезные опасения, он отмел мои доводы и предупредил, чтобы я следил за собой, иначе он будет вынужден писать рапорт. Заявив о своей невиновности, я сказал, что он сам может спросить у доктора, если хочет. Произнося эти слова, мистер Лэндор, я совершил крайне рискованный поступок. Взглядом нашел в толпе Артемуса Марквиза и незаметно, но вполне красноречиво подмигнул ему.
Если б Марквиз был более благочестиво настроен по отношению к отцу, он, вероятно, глубоко оскорбился бы и, следовательно, сразу лишил бы меня надежды на сближение. Вы спросите меня, почему я счел целесообразным подвергнуть себя такой опасности? Я, видите ли, уже давно пришел к выводу, что человек, радостно отвергающий религиозную традиционность, с такой же готовностью отвергает и семейную. Признаю, у меня не было заведомых доводов, однако мои предположения вскоре подтвердились веселой гримасой на лице молодого человека. Я услышал, как он сказал:
– Это правда, лейтенант. Отец говорил мне, что никогда такого не видел.
Мой восторг по поводу такого поворота событий подтолкнул меня к новым действиям. Сержант Локк уже поворачивался к Артемусу, намереваясь отчитать его за дерзость, и я громко, чтобы все слышали, заявил, что приступы моей болезни сильнее всего проявляются во время богослужения.
– Боюсь, придется пропустить службы, – многозначительно произнес я. – Как минимум три последующих воскресенья.
Я увидел, как рука Артемуса метнулась ко рту – чтобы скрыть то ли смех, то ли потрясение, не могу сказать. Сержант же Локк накинулся на меня с еще большим рвением. Противоестественно низким голосом он обвинил меня в «неподобающей наглости» и выразил мнение, что один или два дополнительных наряда в караул поспособствуют моему «излечению». Полистав свой вездесущий блокнот, он вознаградил меня тремя штрафными баллами и добавил четвертый за плохо начищенные сапоги.
(Мистер Лэндор, я вынужден прервать повествование и слезно молить вас о том, чтобы вы поговорили с капитаном Хичкоком. Я никогда не пошел бы на столь наглые нарушения, если б не ставил во главу угла дело, порученное академией. Штрафные баллы меня волнуют не сильно, а вот дежурство в карауле стало бы огромной обузой для нашего расследования – да и для моего здоровья тоже.)
Локк приказал мне возвращаться прямиком в казарму со строгим наставлением, что мне лучше быть там, когда с утренней инспекцией придут офицеры. Я внял его словам и честно сидел в квартире двадцать два в Южных казармах, когда вскоре после десяти часов раздался стук в дверь. Представляете мое удивление, мистер Лэндор, когда я увидел, как в комнату входит сам командир. Я тут же вскочил и принял стойку «смирно» и с облегчением увидел, что кивер и мундир аккуратно висят на деревянных штырях на стене, а кровать тщательно заправлена. По неизвестной мне причине капитан Хичкок распространил свою инспекцию дальше обычных границ и решил осмотреть и гостиную, и спальню. Даже прокомментировал состояние щетки для обуви. Когда инспекция закончилась, он спросил – в чрезвычайно ироничном тоне, я бы сказал, – как обстоят дела с моей дурнотой. Я позволил себе лишь уклончивый ответ. Затем капитан Хичкок предписал мне прекратить настраивать против себя Локка. Я заверил его в том, что это никогда не входило в мои намерения. Едва ли мои заверения удовлетворили командира, но он ушел.
Остальная часть дня прошла в бесплодном изучении наук – алгебры и сферической геометрии, ни одна из коих не являет собой серьезного стимула к развитию моих познаний. Ко всему этому следует добавить перевод нудного отрывка из «Истории Карла XII» Вольтера. К середине дня мне так хотелось отвлечься, что я даже позволил себе писать стихи. К сожалению, смог сочинить не более нескольких строчек, так как меня одолевали воспоминания о другом стихотворении, надиктованном невидимым Присутствием, о котором я уже упоминал.
Мрачные размышления были прерваны звуком камня, ударившегося в окно. Вскочив со стула, я открыл раму. И каково было мое изумление, когда я увидел внизу, во дворе, Артемуса Марквиза!
– Ты – По, да? – крикнул он.
– Да.
– Давай к нам сегодня вечером. В одиннадцать. Номер восемнадцать в Северных.
Не дожидаясь ответа, он пошел прочь.
Больше всего меня поразило то, как громко Марквиз огласил свое приглашение. Как-никак, старшекурсник приглашает салагу принять участие в незаконном мероприятии после отбоя… Все это он произнес à gorge déployée[72]. Могу лишь высказать предположение, что статус сына одного из членов преподавательского состава академии наделяет его (во всяком случае, в его восприятии) определенным иммунитетом к репрессиям.
Не буду, мистер Лэндор, перегружать вас подробностями хитростей, посредством которых я покинул казарму вскоре после отбоя. Ограничусь тем, что два кадета, делящие со мной комнату, заснули очень быстро, и благодаря этому, а также легкой походке и сообразительности я предстал перед обитателями помещения номер восемнадцать в Северных казармах за несколько минут до назначенного часа.
Как я обнаружил, все окна в комнате были завешены одеялами. Из общей столовой были тайком принесены хлеб и масло, а из офицерской – картошка, на чьем-то гумне отловили курицу, в саду у фермера де Койпера набрали корзину красных, в крапинку, яблок.
Естественно, будучи единственным допущенным салагой, я стал объектом любопытства, хотя один из присутствовавших обратил всеобщее внимание на то, что своего одобрения на это он не давал. То был кадет первого класса Рэндольф Боллинджер из Пенсильвании, и он не упускал любой возможности подколоть меня.
– Ну-ка, Папаша! Поговори с нами по-французски.
– Эдди, мальчик мой, не пора ли тебе в кроватку?
– Кажется, всем пора на pot de chambre[73]. (Едва ли мне нужно напоминать вам о том, что pot при произнесении по-французски созвучно с моей фамилией.)
Поскольку никто не последовал его примеру, я сначала не понял, почему он на меня так взъелся, и только потом по некоторым намекам догадался, что он – сосед Артемуса по комнате. Из этого я сделал вывод, что он сам себя назначил стражем круга общения Артемуса и выполняет эту обязанность с рвением Цербера.
Если б я мог быть самим собой, мистер Лэндор, я заставил бы этого Боллинджера ответить за насмешки. Однако, помня о своем долге перед вами и академией, был вынужден прикусить язык. Остальные – и я говорю об этом с облегчением – были настроены на то, чтобы загладить грубость Боллинджера. Я связываю это в значительной степени с Артемусом, который проявил неподдельный интерес к моей скромной истории. Узнав, что я публикуемый Поэт – не могу сказать, что я по своей инициативе выдал эту информацию (также под большим нажимом пришлось огласить мнение миссис Сары Джозефы Хейл[74], которая сочла нужным восхвалить фрагмент моей поэзии как пример выдающихся дарований), – в общем, узнав о моем Призвании, он тут же потребовал публичного чтения. Что оставалось делать, мистер Лэндор? Только согласиться. Если честно, то единственная реальная трудность состояла в том, чтобы подобрать произведение под стать случаю. «Аль-Аарааф» слишком заумен для непрофессиональной аудитории, к тому же не закончен; что до «Тамерлана», то я заслужил высокую похвалу за заключительную строфу, однако было очевидно, что здесь подойдет что-нибудь попроще. И я решился на эпиграмму на сержанта Локка. Тут же я узнал, что за годы службы в академии этот офицер со злыми глазами не раз писал докладные на кое-кого из присутствующих – в том числе и на Артемуса. Так что они на ура приняли мои вирши (сочиненные прямо там, на месте – признаюсь в этом, рискуя показаться хвастуном).
Это спровоцировало смех и одобрительные возгласы. Меня всячески хвалили и потребовали пасквилей на других офицеров и преподавателей. Я старался как мог и даже рискнул перевоплотиться в самые яркие объекты насмешек. Все пришли к единому мнению, что особенно хорошо мне удался профессор Дэвис, а когда я спародировал его привычку наклоняться вперед и орать: «То есть как, мистер Марквиз?!» В общем, вы никогда не слышали такого восторженного рева.