– Рядовой, – сказал я, – как я понимаю, вы стояли в карауле возле Лероя Фрая в ту ночь, когда его повесили. Это так?
– Да, сэр, – сказал он.
– Тут есть одна забавная штука, рядовой. Я проглядывал все эти… – я тихо хмыкнул, – все эти чертовы бумаги, всякие заявления и… письменные показания под присягой, относящиеся к ночи двадцать пятого октября. И столкнулся с одной проблемой, которую, надеюсь, вы поможете мне решить.
– Если смогу, сэр, буду рад.
– Я вам очень признателен, искренне… А если мы пройдемся по событиям с самого начала? Когда тело мистера Фрая доставили в госпиталь, вы получили наряд в помещение… в палату Б-три.
– Да, сэр.
– И что конкретно вас попросили сделать?
– Меня попросили охранять тело, сэр, и позаботиться о том, чтобы ему не был причинен вред.
– Понятно. Значит, там были только вы и мистер Фрай?
– Да, сэр.
– Он был укрыт? Кажется, одеялом, да?
– Да, сэр.
– А в какое время это произошло, рядовой?
Короткая пауза.
– Я бы сказал, что был направлен туда около часу ночи.
– Пока вы находились в карауле, что-нибудь происходило?
– Нет… до двух тридцати. Это время, когда я освободился от дежурства.
Я улыбнулся ему. Улыбнулся его сапогу, который улыбнулся в ответ.
– Ага, вы говорите «освободился»… А теперь о той проблеме, с которой я столкнулся. Видите ли, рядовой, вы сделали два заявления. В первом – проклятье, кажется, его у меня с собой нет, но, насколько я знаю, оно было сделано вскоре после того, как тело мистера Фрая исчезло, – вы сказали, что вас освободил лейтенант Кинсли.
Вот он, первый признак жизни: легкое подергивание мышц вокруг рта.
– Да, сэр.
– И это очень любопытное заявление, потому что лейтенант Кинсли всю ночь сопровождал капитана Хичкока. Я выяснил это у обоих офицеров. Полагаю, рядовой, вы осознали свою ошибку, потому что в своем следующем заявлении – днем позже – просто сказали: «Меня освободил лейтенант»; простите, если я что-то напутал.
Нервное движение кадыка.
– Да, сэр.
– Надеюсь, теперь вам понятно мое затруднение. Я так и не уяснил, кто вас освободил. – Я улыбнулся ему. – Прошу вас, рядовой, внесите ясность.
Дрожь крыльев носа.
– Боюсь, я не смогу, сэр.
– Послушайте, рядовой, уверяю вас: все, что вы мне расскажете, останется между нами. Вам не придется страдать от последствий своих действий.
– Да, сэр.
– Вы же понимаете, что у меня есть все полномочия от полковника Тайера допрашивать любого?
– Да, сэр.
– Что ж, попробуем еще раз, ладно? Кто освободил вас, рядовой?
Испарина на лбу.
– Не могу сказать, сэр.
– Почему?
– Потому… потому что не знаю его имени.
Несколько мгновений я пристально смотрел на него.
– Вы имеете в виду – имени офицера?
– Да, сэр.
Он наклонил голову. Приготовился к упрекам, которые так долго ждал.
– Хорошо, – сказал я как можно мягче. – Попробуйте повторить, что вам говорил этот офицер.
– Он сказал: «Спасибо, рядовой, это всё. Пожалуйста, явитесь на квартиру лейтенанта Медоуза и доложите о прибытии».
– Немного странный приказ, не так ли?
– Да, сэр, но он говорил вполне определенно. «Идите», – сказал он.
– Гм, очень интересно. Самое забавное то, что квартира лейтенанта Медоуза находится, как я понимаю, четко к югу от госпиталя.
– Всё так, сэр.
То есть как можно дальше от ледника, насколько я помнил. В сотне ярдов.
– И что было дальше, рядовой?
– Ну, я не стал медлить. Идти было не более пяти минут. Лейтенант Медоуз спал, поэтому я стучал в его дверь, пока он не проснулся, и тогда он сказал мне, что за мной не посылал.
– Он не вызывал вас?
– Да, сэр.
– Значит, вы…
– Я вернулся в госпиталь, сэр. Чтобы узнать, какой будет приказ.
– Когда вернулись в палату Б-три, что вы там обнаружили?
– Ничего, сэр. В том смысле, что тела там не было.
– И как долго вы находились вне госпиталя?
– О, не более получаса, сэр.
– Когда обнаружили, что тело исчезло, что вы сделали?
– Ну, я сразу побежал в караулку в Северных казармах. Сообщил дежурному офицеру, а тот сообщил капитану Хичкоку.
Из соседней комнаты послышался стук сапожного молотка. Медленный и неизменный, он напоминал бой барабанов на подъем. Не задумываясь, я вскочил на ноги.
– Послушайте, рядовой, я, естественно, не ставлю себе цель добавить к вашим проблемам новые. Но был бы рад, если б вы рассказали мне побольше о том офицере, что приказал вам покинуть пост. Вы так и не узнали его?
– Нет, сэр. Я здесь всего два месяца, так что…
– Вы можете описать его?
– О, в палате было ужасно темно. Горела, видите ли, всего одна свеча, да и стояла она… рядом с мистером Фраем. У того офицера тоже была свеча, только его лицо оставалось в тени.
– Значит, его лица вы не видели?
– Да, сэр.
– Тогда откуда вы знаете, что это был офицер?
– Погон с планкой, сэр. Он держал свечу так, что я видел ее.
– Очень дальновидно с его стороны… Себя же он не назвал.
– Да, сэр. Но я и не ожидал этого от офицера.
Теперь я все представлял вполне отчетливо. Укрытое тело Лероя Фрая. Напуганный рядовой. Офицер: плечо залито светом, голос доносится из глубокого мрака…
– Рядовой, а как звучал голос этого офицера?
– Ну, он мало что говорил, сэр.
– Какой у него было голос? Высокий? Низкий?
– Высокий. Ближе к высокому.
– А фигура? Какой он вообще? Какой рост?
– Он не такой высокий, как вы. Может, на два-три дюйма ниже.
– А телосложение? Тонкий? Грузный?
– Тонкий, как мне кажется. Но трудно сказать.
– Как думаете, сможете узнать его? При свете дня?
– Сомневаюсь, сэр.
– А его голос?
Кокрейн почесал за ухом, словно надеясь почесыванием вызвать звук из глубин памяти.
– Вполне возможно, – сказал он. – Вполне возможно, сэр. Я мог бы попытаться.
– Хорошо. Посмотрю, сможем ли мы это организовать.
Я уже собрался уходить, когда заметил позади Кокрейна две стопки одежды. Нижнее белье, рубашки и панталоны – все это воняло потом, землей и травой…
– О, рядовой, – сказал я, – как у вас много одежды!
Он склонил голову набок.
– Это кадета Брейди, сэр. А эта стопка – кадета Уитмана. Они платят мне за то, что я стираю их одежду раз в неделю. – Вероятно, у меня был озадаченный вид, потому что он быстро добавил: – Рядовому ведь надо как-то жить, сэр. А на то, что платит Дядюшка Сэм, не проживешь.
В суете дня я не вспоминал о По, пока поздно вечером, после долгой прогулки по территории академии, не вернулся в гостиницу и не нашел у двери пакет в коричневой бумаге.
При виде него у меня на лице появилась непроизвольная улыбка. Мой юный сорвиголова! Он всегда трудится изо всех сил. И хотя не знал об этом – как и я сам, – двигался к сути событий.
Вы заметили, мистер Лэндор, как рано и с какой удивительной стремительностью сумрак накрывает горы? Кажется, солнце только-только утвердило свое правление – и вот уже скрывается, уступая мраку, накатывающемуся с неотвратимостью наказания. Наступает жестокая тирания Ночи, однако то тут, то там узнику удается смягчить приговор. Он поднимает глаза вверх и ощущает небывалый восторг при виде шара уходящего солнца, салютующего из расселин Сторм-Кинга и Кро-Нест, излучающего великолепное сияние. Сейчас, как никогда в течение дня, во всей своей красоте раскрывается Гудзон, этот глубокий и могучий поток, в грохочущем течении увлекающий за собой воображение в каждый овраг и под каждую тень.
И этим благословенным зрелищем лучше всего любоваться с кладбища Вест-Пойнта. Вы уже бывали там, мистер Лэндор? Это небольшой огражденный участок в полумиле от академии на высоком берегу, полностью скрытый лесом и кустарником. Многие, мистер Лэндор, упокоиваются в местах и похуже. К востоку от него начинается тенистая тропа, откуда открываются восхитительные виды на академию. К северу тянется аллювиальный[95] склон, ограниченный зубчатыми вершинами, за которыми лежат плодородные долины Датчесса и Патнема.
Кладбище, можно сказать, освящено дважды – Господом и Природой; по своему характеру это место тихое и уединенное, причем настолько, что даже самые благочестивые подумают дважды, прежде чем пройти по нему. Однако мои мысли, естественно, были о живом человеке. Она – вот кто занимал меня во время сна и во время прогулок. Именно ожидание ее появления отняло у меня всю энергию ума.
Четыре часа наступило, мистер Лэндор. А ее не было. Прошло пять, десять минут – она все не шла. Менее верный слуга, возможно, и впал бы в отчаяние, но моя преданность вам и нашему общему делу заставляла ждать, пусть и весь вечер, если понадобится. По свидетельству моих часов, ровно в тридцать две минуты пятого бдение было наконец-то вознаграждено шуршанием шелка и мельканием бледно-желтой шляпки.
Не так давно, мистер Лэндор, я первым отрицал бы возможность, что в разуме людском может возникнуть мысль, не поддающаяся выражению посредством людского же языка. И тем не менее! Величие мисс Марквиз, непринужденность ее манер, непостижимая легкость и упругость ее поступи, ее горящий взгляд, более глубокий, чем у Демокрита – все эти феномены лежат за пределами возможностей языка. Перо выпадает из безвольной, дрожащей руки. Могу сообщить вам, что она слегка задыхалась после долгого подъема, что ее плечи покрывала индейская шаль, что вьющиеся волосы были собраны в «узел Аполлона», что она с рассеянным видом наматывала на указательный палец шнурок от ридикюля. Но что все это значит, мистер Лэндор? Как оно может передать мои неосознаваемые мысли, поднимавшиеся из глубин сердца?
Я стоял, мистер Лэндор, и искал подходящие случаю слова, но нашел только вот это: