Я сразу понял, что тема их беседы – трагическая гибель мистера Боллинджера, и убедило меня в этом то, что Артемус многократно упоминал «Рэнди», а потом сказал: «Господи, мой лучший… мой самый близкий друг». В тоне Артемуса, должен отметить, было больше горечи, чем у Леи, чьи высказывания отличались ровным и безмятежным характером, пока в ответ на произнесенные шепотом признания брата она не без определенной доли тревоги спросила: «Кто еще?»
– Кто еще? – эхом отозвался Артемус.
После этого собеседники снова перешли на шепот, и я не мог расслышать слова по причине их неразборчивости. В какой-то момент они опять повысили голоса – лишь ненадолго! – настолько, что я мог слышать.
– Ты же сам говорил мне, что он слаб, – сказал Лея. – Ты говорил мне, что он мог…
– Действительно мог, – перебил ее Артемус. – Но это не…
Новый поток невнятных слов… Опять шепот… А потом Артемус заговорил так, будто совсем не боялся подслушивания.
– Дорогая моя девочка, – сказал он. – Моя дорогая девочка.
Голос смолк, и я, подняв глаза, увидел сквозь переплетение ветвей, как эти двое упали в объятия друг друга. Кто из них утешал другого и кого из них утешали, я разглядеть не смог. Из гордиева узла тел не доносилось ни звука… ни слова… ни вздоха. Помню только, что их объятие были исключительным как по своей интенсивности, так и по продолжительности. Прошло примерно две или три минуты, прежде чем они изъявили желание разъединиться – думаю, они задержались бы в объятиях дольше, если б их не привел в чувство звук приближающихся шагов.
То была Эжени, горничная; она шла к водяному насосу, глядя себе под ноги и, как понял бы любой, имея намерение не шпионить, а наполнить ведро. Тем, что она сразу не обнаружила меня, я обязан Провидению (или полузвериной тупости, которая отражалась на ее лице). Хотя я оставался незамеченным Леей и Артемусом, взгляд служанки вполне мог проникнуть сквозь полог ветвей. Однако она потопала дальше, занятая исключительно своими мыслями. А когда добралась до места назначения, Артемус и Лея уже исчезли. Не видя смысла прятаться и возможности изображать аудиторию при их дальнейших переговорах, я пошел прочь и направился в казарму, где предался размышлению – в сущности, бесплодному – по поводу их странной встречи.
Мистер Лэндор, вы скоро будете «дома»? Я не окунаюсь в то безумие, что преобладает вокруг, однако все же обнаруживаю, что поддаюсь нервному возбуждению, чуждому моей природе. Мои мысли текут прямиком к Лее – а к кому еще? Снова и снова я вспоминаю то стихотворение – вы к нему отнеслись с пренебрежением, – в чьих строчках я ощутил такую сильную опасность. Вы не представляете, как истово я молю о том, чтобы Дух, посчитавший возможным воспользоваться мною в качестве посредника, превратил меня – скорее! скорее! – в Эдипа, для решения сложных, как у Сфинкса, задачек. Поговори со мной! Поговори со мной, девица с бледно-голубыми глазами!
Повествование Гаса Лэндора
22
С 28 ноября по 4 декабря
Закончив читать последнее послание По, я отправился в сад Костюшко и оставил записку под тайным камнем, прося прийти в гостиницу после воскресной службы. Он пришел, однако я не поприветствовал его, не ответил на его приветствие; просто молчал, позволяя тишине сгущаться вокруг нас, пока нервные движения его рук не стали невыносимыми для нас обоих.
– Может, расскажете, где вы были ночью двадцать третьего числа? – сказал я.
– В ту ночь, когда убили Боллинджера? Вы это имеете в виду? Я, естественно, был в своей комнате. Где же еще?
– Как я понимаю, вы спали.
– Ох! – На его лице появилась кривая усмешка. – Как я мог спать, мистер Лэндор? Ведь все мое сознание, все мои мысли были заняты этим… этим нежным созданием, с которым по божественности не сравнятся и самые фантастические гурии…
Вероятно, то, что я прочистил горло, или то, что мой взгляд стал жестким… в общем, По замолчал и внимательно уставился на меня.
– Вы чем-то раздражены, мистер Лэндор.
– Можно и так сказать.
– Я могу… быть чем-то полезен?..
– Конечно, можете, мистер По. Вы можете объяснить мне, почему солгали.
Щеки у него надулись, как жабры.
– Послушайте, думаю…
Я жестом оборвал его.
– Когда я просил вас взяться за эту работу, вы сказали, что никогда не имели дел с Лероем Фраем.
– Ну, это… это не совсем…
– Я узнал правду от капитана Хичкока. И представьте, в каком положении при этом оказался… Я бы никогда не попросил человека принять участие в расследовании преступления, если б имелась вероятность, что это преступление совершил он.
– Но я не…
– Так что прежде, чем я вышвырну вас отсюда, мистер По, дам вам еще один шанс вернуть себе доброе имя. Расскажите правду: вы были знакомы с Лероем Фраем?
– Да.
– Вы общались с ним?
Короткая пауза.
– Да.
– Вы убили Лероя Фрая?
Вопрос довольно долго висел в воздухе, прежде чем По осознал его смысл. И замотал головой.
Я продолжил наступление.
– Вы убили Рэндольфа Боллинджера?
Снова энергичное мотание головой.
– Вы имеете отношение к осквернению их тел?
– Нет! Чтоб мне сквозь землю провалиться, если…
– Смертей уже достаточно, – сказал я. – Полагаю, вы не отрицаете, что угрожали обоим?
– Ну… Знаете, что касается Боллинджера, это было… – У него задергались руки. – Это просто было желчное высказывание. Я ничего не имел в виду, честное слово. А что до Лероя Фрая, то… – Он выпятил грудь и стал похож на голубя. – Я никогда не угрожал ему, просто… Я заявил ему о своих правах как человека и солдата. Мы разошлись, и я больше никогда не вспоминал о нем.
Я крепко прищурился.
– Мистер По, вы должны признать, что ситуация очень неприятная. Люди, которые переходят вам дорогу, заканчивают свой путь в петле. С удаленными из тела важными органами.
Он опять выпятил грудь, но внутри у него, должно быть, что-то лопнуло, потому что на этот раз в горделивой позе он задержался ненадолго. Голова склонилась набок, и По тихим и уставшим голосом сказал:
– Мистер Лэндор, если б я убивал каждого кадета, что оскорбил меня в период моего краткого пребывания здесь, боюсь, наша численность сократилась бы до десятка. И даже этот десяток ходил бы по грани.
Ты, Читатель, знаешь, как это бывает. Сражаешься с человеком, бьешь его копьем, и вдруг совершенно неожиданно он сбрасывает все свои доспехи – как бы говоря: «Вот он я, как есть», – и ты сразу видишь, что никакого повода для сражения не было. А ведь море боли уже причинено…
По упал в качалку и принялся изучать свои пальцы. Тишина опять сгустилась вокруг нас.
– Если хотите знать, – сказал он, – с первого дня здесь я превратился в объект насмешек. Мои манеры, моя внешность, мои… мои эстетические воззрения, мистер Лэндор, – в общем, все, что есть чистого и истинного во мне, провоцировало издевательства. Будь у меня тысяча жизней, я все равно не смог бы залечить те травмы, что были мне нанесены. Такой человек, как я… – По помолчал. – Такой человек, как я, отказывается от любой мысли о возмездии и довольствуется упованием. Возвышением, мистер Лэндор. Только тут кроется утешение.
Он посмотрел на меня и поморщился.
– Я знаю, что виновен в том, что говорю необдуманно. Уверен, виновен во многих вещах – в несдержанности, в полетах фантазии, – но вот в этом я виновен никогда не был. Я никого не убивал. – Кадет буквально сверлил меня взглядом. – Вы верите мне, мистер Лэндор?
Я сделал глубокий вздох. Посмотрел в потолок, потом на него. Затем сложил руки за спиной и неспешно сделал круг по комнате.
– Я скажу вам, мистер По, во что верю. В то, что вы должны лучше следить за тем, что говорите и делаете. Как думаете, у вас получится?
Он кивнул, едва заметно.
– А пока, – сказал я, – я могу ненадолго придержать капитана Хичкока и остальных преследователей. Но если вы, мистер По, еще хоть раз солжете мне, – вылетите отсюда. Они будут в полном праве заковать вас в наручники, и я пальцем не шевельну, чтобы защитить вас. Вы поняли?
Он опять кивнул.
– Здесь нет Библии, – сказал я, обводя взглядом комнату, – поэтому вам придется обойтись без нее. Итак, «Я, Эдгар Аллан По…»
– Я, Эдгар Аллан По…
– «Торжественно клянусь говорить правду…»
– Торжественно клянусь говорить правду…
– «Да поможет мне Лэндор».
– Да поможет мне… – Его речь прервал смешок. – Да поможет мне Лэндор.
– Ну что ж, теперь можете идти, мистер По.
Он встал. Шагнул к двери и вдруг отступил на полшага назад. Его лицо залил яркий румянец, а на тонких губах начала проявляться робкая улыбка.
– Мистер Лэндор, если вы не против, можно мне остаться у вас на короткое время?
Наши взгляды встретились на секунду – правда, секунда оказалась долгой. Слишком долгой для него; он повернулся к окну и заговорил:
– У меня нет особой цели. Ничего… что как-то связано с расследованием. Я просто… я пришел, потому что ваше общество приятнее мне, чем чье-либо еще… Не считая, конечно, ее. А без нее, мне кажется, стоило бы… – Покачал головой. – Боюсь, сегодня мне не хватает слов.
У меня тоже не хватало, правда, недолго. Помню, я тогда смотрел по сторонам, везде, только не на него.
– Что ж, если хотите остаться, – сказал я, – оставайтесь. В последнее время мне тоже недостает общества. Может… – Я уже доставал свою скудную наличность из-под кровати. – Может, организуете нам капельку мононгахилы[101]?
Этого нельзя было не заметить – надежды, вспыхнувшей в его глазах. Как, вероятно, и в моих. Мы оба нуждались в том, чтобы притупить неприятные ощущения в больных местах.
Вот так мы перебрались на следующий уровень близости: в пара́х виски. Мы выпивали каждый раз, когда По приходил, а в ту первую неделю он приходил каждый вечер. Выбирался из Южных казарм, прокрадывался через Равнину к моей гостинице. Маршрут мог меняться, но когда По оказывался в моем номере, ритуал оставался прежним. Он стучал – один раз – затем неспешно, будто огромный валун, толкал дверь. А у меня его уже ждал наполненный стакан. Он садился – иногда на пол, – и мы начинали разговаривать.