Будучи замужем за непостоянным баронетом из Корнуолла, миссис Кропси была изгнана в Америку, где жила на маленькое пособие. Она превратилась в своего рода странствующего критика и, переезжая из штата в штат, высмеивала все, что видела. Ниагара – скучища, Олбани приводит в ужас. Ее тур по гудзонским горам подходил к концу, и она ждала, когда муж вышлет ей денег и у нее появится возможность поискать новую местность для ненависти. Прежде чем мы все взялись за вилки, она сообщила мне, что сочиняет труд, который будет озаглавлен «Америка: неудавшийся эксперимент».
– Исходя из предположения, что вы, мистер Лэндор, не разделяете превалирующие идеалы этой ужасной страны, я возьму на себя смелость открыть вам то, в чем не признавалась никому из вашей плюющейся табаком братии: Вест-Пойнт станет главным пунктом в моем перечне.
– Как интересно, – сказал я.
Далее она заговорила – ох! – о мифе о Кадме[119] и о том, что Лерой Фрай и Рэндольф Боллинджер стали агнцами на алтаре американских полубогов. Все это очень напоминало разглагольствования По, только не действовало столь успокаивающе. Не знаю, в какой именно момент нудный голос миссис Кропси – да и все голоса, сплетавшиеся в гул над столом Говернора Кембла, – стал уступать одному конкретному голосу. Он звучал не громче остальных, но природная властность придавала ему силу тысячи труб. Это лейтенант Анри Ле Рене – с нелепыми усами и в чужой одежде – стягивал к себе все нити беседы.
– Да, это верно, – говорил он. – Франция – моя pays natal[120]. Но я служу в вашей армии достаточно долго, чтобы довольно хорошо познакомиться с вашей английской литературой. И с сожалением утверждаю, что она ужасна. Да, ужасна!
Художник, приподнявшись на дрожащих ногах, спросил:
– Но мистер Скотт, полагаю, редко разочаровывает?
По, пожав плечами, наколол на вилку кусок репы.
– Ну, если у кого-то слабые ожидания, то да.
– А мистер Вордсворт? – спросил кто-то.
– У него та же беда, что и у всех поэтов Озерной школы[121]: он упорно пытается наставлять нас. Когда, по сути… – Он замолчал, поднял вверх вилку с репой, как факел. – Когда, по сути, вся задача Поэзии состоит в ритмическом порождении красоты. Красота и удовольствие – ее высшее призвание, а смерть красивой женщины – это самая возвышенная тема Поэзии.
– А что с писателями наших краев? – вмешался еще кто-то. – Скажем, мистер Брайант[122]?
– Да, он избегает поэтической манерности, которая мешает большей части нашей современной поэзии. Но не могу утверждать, что его работы обладают хотя бы единственным положительным преимуществом.
– Ну а мистер Ирвинг?
– Сильно переоценен, – бесстрастным тоном произнес По. – Если б Америка действительно была республикой искусств, мистер Ирвинг считался бы всего лишь глубоким захолустьем.
Вот тут он перегнул палку. В этих краях Ирвинга боготворили. Более того, он был веселым собутыльником Говернора Кембла. Даже не зная этого, нельзя было не заметить (если ты не По), как все головы повернулись в сторону хозяина, желая понять, нужно обижаться или нет. Кембл так и не поднял глаз – он предоставил сделать за него всю работу издателю «Нью-Йорк миррор».
– Лейтенант, – сказал издатель, – я опасаюсь, что вы сильно оскорбили нашего щедрого хозяина, с такой легкостью разбрасывая злобу во все стороны. Неужели нет ни одного литературного светоча, которого вы читали бы с удовольствием?
– Есть один. – Тут он сделал паузу. Вгляделся в лица, словно желая убедиться, что они достойны. Затем, прищурившись и для пущего эффекта понизив голос, сказал: – Полагаю, вы не слышали о… По?
– По? – вскричала миссис Кропси, как глухая старуха. – Вы сказали, По?
– Из балтиморских По, – ответил он.
В общем, никто не знал ни о По, ни о балтиморских По. Что наполнило нашего лейтенанта глубокой и мрачной грустью.
– Как же так? – удивился он. – Ах, друзья мои, я не пророк, но могу предсказать, что со временем вы обязательно о нем узнаете. Конечно, сам я с ним не встречался, однако мне говорили, что он потомок древнего рода франкских вождей. Как и я, – добавил он, скромно склонив голову.
– А он поэт? – спросил плотник.
– Называть его просто поэтом, на мой взгляд, все равно что называть Мильтона торговцем скверными виршами. О, он молод, этот По, в этом нет сомнения. Виноградная лоза его гения еще не дала самых спелых плодов, но ее урожая достаточно для самого изысканного вкуса.
– Мистер Кембл! – воскликнула миссис Кропси. – Где вы отыскали этого очаровательного солдата? Я впервые встречаю в вашей стране человека, который не слабоумен и явно не безумен.
Ее заявление зависло над Кемблом, которого насмешки над Ирвингом задели глубже, чем кому-то могло показаться. Полным негодования тоном он выразил свою уверенность в том, что мисс Марквиз несет ответственность за лейтенанта.
– Действительно! – громко произнесла Лея Марквиз со своего конца стола. – Лейтенант Рене – давний боевой товарищ моего отца. Они плечом к плечу обороняли Огденсберг.
Ропот, поднявшийся над столом, ударился о миссис Кропси, которая нахмурилась и сказала:
– Лейтенант, вы слишком молоды для того, чтобы участвовать в войне двенадцатого года.
По улыбнулся ей.
– В то время я был практически garçon[123], мадам. И сражался вместе со своим приемным отцом, лейтенантом Балтазаром Ле Рене. Моя мать, да, пыталась удержать меня дома, но я сказал: «Тьфу! Не желаю оставаться с женщинами, когда вокруг идет сражение». – Он поднял глаза к люстре. – Таким образом, друзья мои, я исполнял свой служебный долг, когда отца сразило ядро, угодившее ему в грудь. Именно я подхватил его, когда он начал падать. Именно я уложил его на землю, которая слишком скоро разверзлась, чтобы стать его могилой. Именно я, склонившись над ним, услышал, как он шепчет последние слова: «Il faut combattre, mon fils. Toujours combattre…»[124] – Он глубоко вздохнул. – В тот момент я понял, какова моя судьба. Стать таким же отважным солдатом, как он. Стать офицером армии Колумбии, сражаться за землю, которая стала… для меня… второй родиной.
Он спрятал лицо в ладонях, и над столом воцарилась тишина. Гости Кембла восприняли эту сказку, как оброненный носовой платок, и, подняв его, гадали, сохранить или вернуть.
– И я рыдаю каждый раз, когда думаю об этом, – добавила Лея.
Сейчас она не рыдала, но все же склонила чашу весов в пользу По. Сочинительница гимнов смахнула что-то со своих глаз, художник откашлялся, а директриса из Ньюбурга так расчувствовалась, что на секунду или две задержала руку на руке плотника, сидевшего рядом с ней.
– Что ж, – угрюмо сказал Кембл. – Ваша карьера… оказывает величайшее из возможных почтений… памяти вашего отца. И принявшей вас стране. – Справившись с собой, он преодолел содрогание и сказал: – Позвольте поднять за вас тост, сэр.
Взметнулись бокалы. На лицах появились улыбки. Все чокнулись, послышались «ваше здоровье» и «хорошо сказано, Кембл», и я увидел, как нежные щеки лейтенанта Ле Рене заливает пунцовый румянец.
Вот так скромный салага Вест-Пойнта сначала навлек на себя ненависть, а затем в мгновение ока был превознесен одним из величайших людей Америки. Триумф По был полным – и, как все подобные триумфы, обреченным на скорый крах. А все потому, что, когда По спрятал лицо в ладонях, он каким-то образом ухитрился почти полностью оторвать свои усы. Я заметил не сразу; это Лея, подняв тревогу, стала делать мне знаки. Затем я увидел, что миссис Кропси в полнейшем изумлении таращится на По, как будто он рассыпается у нее на глазах. Я проследил за ее взглядом и обнаружил, что на верхней губе у него болтается клок конского волоса – и качается в такт дыханию, как хвост детеныша скунса.
Я тут же вскочил.
– Лейтенант Рене! Мне нужно срочно с вами переговорить. Наедине, если… если не возражаете.
– Вовсе нет, – не без сожаления ответил По.
Я повел его прочь из комнаты и стал искать место подальше от ушей слуг. В доме Говернора Кембла это оказалось довольно сложно. В конечном итоге мне пришлось затащить его в кабинет, а оттуда – на веранду.
– Лэндор, в чем дело?
– В чем дело? – Я приподнял пальцами болтающийся черный клок. – В следующий раз не жалейте клея, лейтенант.
У него глаза едва не выскочили из орбит.
– Господи! Кто-нибудь видел?
– Думаю, только Лея. И миссис Кропси, которую, к счастью для вас, все презирают.
Он порылся в карманах.
– Тут где-то должен быть…
– Что?
– Нюхательный табак, оставшийся от…
– Табак?
– Ну да, ведь его сок очень клейкий.
– Вы же будете вонять, как плевательница. Послушайте, По, сыграли спектакль, и будет. Пора опустить занавес и…
– Оставить Лею одну? – Его глаза хищно блеснули. – В первый же вечер, что мы с ней провели вдвоем? Да лучше я буду отчислен. Нет, я останусь, несмотря ни на что, поможете вы мне, Лэндор, или нет.
– Тогда нет. И пока я не разозлился сильнее, объясните, где вы нашли эту форму.
– Эту? – Он оглядел себя, как будто только сейчас увидел себя. – Ну, Лея дала мне. Она принадлежала ее умершему дядюшке, что-то вроде этого… Здорово сидит на мне, правда? – Его улыбка быстро угасла, когда он посмотрел мне в лицо. – В чем дело, Лэндор?
Я схватил подол кителя, пробежал пальцами по тому месту, где было пятно крови. Пальцы остались чистыми.
– В чем дело, Лэндор?
– Это вы его стерли? – кипя от гнева, прошипел я. – Хорошенько обработали щеткой, прежде чем надеть?
– Но зачем мне это делать? Ведь все и так чисто.
– О, тогда, может, его счистила Лея?
Он ошалело захлопал глазами.