Но если это Артемус, значит, третьей фигурой – священником со склоненной головой и опущенными плечами, медленно продвигающимся к грубо высеченному из камня алтарю – может быть только Лея.
Да, Лея Марквиз. Без колоратки, которую я оторвал.
Она заговорила – а может, говорила все это время – на удивление звучным голосом. Я, Читатель, плохо разбираюсь в иностранных языках, но готов поспорить, что ее речь состояла не из латинских, или французских, или немецких слов, и точно не из слов из другого человеческого языка. Думаю, это был совершенно новый язык, придуманный Леей Марквиз и Анри Ле Клерком.
О, я попытался бы записать его, но тогда текст выглядел бы примерно так: скралликонафахеерунау, – и ты решил бы, что это полнейшая чепуха. Так оно и было, но с одной разницей: каким-то образом эта чушь превращала в чушь все языки, и даже слова того языка, на котором говоришь почти полвека, казались случайными, как брызги грязи.
В общем, этот язык, по-видимому, имел какой-то смысл для сообщников Леи. Через несколько минут ее голос поднялся выше, и все трое одновременно повернулись и уставились на какой-то тюк, лежавший за пределами магического круга. Получается, они и на меня наложили заклятие, потому что до этого момента я не замечал этот тюк, хотя он был отчетливо виден в свете факелов. Присмотревшись, я увидел только то, что видел доктор Марквиз: ворох одежды. Из которого торчала голая рука.
Артемус встал на колени рядом с тюком. Принялся разбирать, откладывая в сторону один предмет одежды за другим… и открыл распростертое тело кадета По.
Китель с него сняли, но остальная форма осталась, и, лежа там, он напоминал претендента на похоронный салют из пяти орудий; был так бледен и неподвижен, что я готов был попрощаться с ним. Но тут по его телу прошла волна дрожи. И в этот момент я порадовался тому, что в подземелье холодно.
И ведь было очень холодно! Холоднее, чем в леднике; холоднее, чем на полюсах Земли. И достаточно холодно, чтобы в течение многих недель сохранять сердце в хорошем состоянии.
Артемус уже закатывал рукав рубашки По… открывал врачебную сумку, очень похожую на ту, что, вероятно, была у его отца. Он достал оттуда сначала жгут, потом маленький мраморный лоток… потом тонкую стеклянную трубку… потом ланцет…
Я не закричал, но Лея успокоила меня, как будто знала, что я тут.
– Шшшшшшшш, – прошипела она, ни к кому конкретно не обращаясь.
Ах да, она же говорила мне, что «все образуется». И хотя я не верил в это, протестовать не стал. Даже когда ланцет Артемуса коснулся тонкой голубой вены на предплечье По. Даже когда кровь через трубку стала поступать в лоток.
Все было сделано за пять секунд – Артемус хорошо набил руку, – однако боль от надреза что-то разбередила в теле По. Вернула к жизни его ноги и плечи. Он пробормотал:
– Лея.
Его веки медленно поднялись, и взгляд ореховых глаз замер на красной струйке, через которую По истекал в лоток.
– Странно, – проговорил он.
Хотел было встать, но силы уже покинули его. Мне показалось, что я даже услышал, как они утекают, словно дождевая вода через дырку в крыше… И всякий раз, когда поток крови иссякал, Артемус затягивал жгут.
«Он умрет», – подумал я.
По приподнялся на локте. Он сказал:
– Лея.
И повторил ее имя. Произнес его настойчивее – ведь ему все же удалось найти ее взглядом. Несмотря на ослепляющий свет факелов и свечей, несмотря на скрывающее ее облачение.
А она… она уже была рядом с ним. Опустилась на колени; волосы рассыпались по плечам, на лице появилась похожая на грезу улыбка. Улыбка, которая должна была бы стать благословением, но которая подействовала на него, как самое ужасное горе. Он попытался отпрянуть – не получилось; попытался встать, но сил опять не хватило. А кровь – Артемус действительно сделал надрез в правильном месте – продолжала мерно вытекать…
Лея погладила его по взъерошенным волосам – жест искренней привязанности, – нежно провела длинными пальцами по его подбородку.
– Это не затянется надолго.
– Что? – всполошился он. – Я не… Что?
– Шшшшшшшшш. – Она приложила палец к его губам. – Еще несколько минут, и все закончится, и я буду свободна, Эдгар.
– Свободна? – слабым эхом откликнулся он.
– Стать твоей женой! Что может быть лучше? – Рассмеявшись, она подергала себя за рясу. – Только сначала мне придется избавиться вот от этого!
По таращился на нее, как будто она с каждым словом меняла очертания. Затем он понял руку, указал на стеклянную трубочку и детским голос сказал:
– Лея, но это… Что это?
Я был близок к тому, чтобы ответить ему. О да, мне очень хотелось, чтобы мой голос разнесся до самых отдаленных уголков этого холодного подземелья. Мне хотелось закричать так, чтобы услышали даже летучие мыши:
«По, ты разве еще не понял?! Им же нужен девственник!»
Повествование Гаса Лэндора
38
Сказать по правде, до меня это дошло только сейчас. Я вспомнил странные высказывания Артемуса на темной лестничной клетке: «Подозреваю, ты пока еще не отдавался? Женщине». Я повторял эти слова целыми днями, ожидая озарения, и озарение пришло, и я понял, что Артемус задал этот вопрос не из примитивного любопытства, а по поручению другой стороны: Анри Ле Клерка. Который, как и любой хороший колдун, требовал для столь грандиозной церемонии кровь только лучшего качества.
– Выслушай меня, – сказала Лея, беря По за подбородок и поворачивая его лицо к себе. – Это должно случиться, понимаешь?
Его голова мотнулась вверх-вниз. То ли он сам кивнул, то ли тут приложила руку Лея, не знаю, но кивок присутствовал. А потом По наблюдал, как она обхватила ладонями лоток с его кровью.
Он уже был почти полон, и она с величайшей осторожностью, как миску с горячим супом, понесла его к каменному алтарю. Затем, обернувшись, встретилась взглядом с остальными участниками. Подняла лоток над головой… и спокойно перевернула его.
Кровь вылилась ей на голову и ручейками потекла по лицу. Честное слово, Читатель, выглядела она комично, как будто надела на голову абажур с бахромой, однако эта бахрома прилипла к ней, словно грех, и она смотрела сквозь завесу крови и произносила слова, которые, как ни ужасно, звучали по-английски. Четко и ясно.
– Великий отец. Освободи меня от моего дара. О милостивейший из отцов, освободи меня.
Лея наклонилась над алтарем… пошарила в маленькой нише в каменной стене и достала деревянную коробочку. Думаю, то была коробка из-под сигар – вероятно, одна из тех, что использовал ее отец. Лея открыла ее и замерла, глядя в нее, а затем – как хороший учитель – протянула своим соучастникам, чтобы те тоже заглянули.
Каким же маленьким оно было, уложенное в эту коробочку! Не больше кулака, как сказал доктор Марквиз. Едва ли стоящим всех этих хлопот.
Но оно было началом всего, это сердце. И станет концом.
Изо рта Леи лился яркий поток… Я бы назвал это проклятиями. Она опять говорила на своем странном языке, но страстное произнесение согласных, жестокий привкус всех звуков наделяли ее слова глубочайшей непристойностью. Затем голос угас, и в пещере воцарилась тишина. Лея подняла сердце к потолку.
И тогда я понял, что мы находимся на грани чего-то. Понял, что больше ждать нельзя. Если собираюсь спасти По, я должен действовать, причем немедленно.
Как ни странно, не опасность заставила меня промедлить, а курьезное чувство гордости. Я не желал становиться еще одним актером в театральном представлении Марквизов. Актером, который даже не знает своей роли и имеет лишь смутное представление о сюжете…
Однако кое-что мне удалось разглядеть: в этой семейной цепочке было одно слабое звено. И если я быстро воспользуюсь им и при этом сохраню здравость рассудка, тогда, вероятно, получится выпутаться из этой ситуации, перенести По в безопасное место… и выжить.
Ох, я никогда не ощущал себя таким старым, как в тот момент, когда прятался в коридоре. Если б я нашел кого-нибудь, кто готов сделать все за меня, я не задумываясь втолкнул бы его в пещеру. Но рядом никого не было, а Лея Марквиз уже поднимала голову вверх, словно собиралась сложить белье на верхнюю полку, и одного этого движения – и всего, что оно предвещало – было достаточно, чтобы побудить меня к действию.
Я сделал три больших шага и оказался в пещере. Жар от факелов опалил лицо. Я ждал, когда они увидят меня.
Как выяснилось, ждать долго не пришлось. Через пять секунд миссис Марквиз повернула скрытую капюшоном голову. За ней повернулись и двое ее детей. Даже По, одурманенный, лишенный жизненных сил, которые вытекали из него медленным красным потоком, даже он смог чуть повернуть голову в мою сторону и прошептать:
– Лэндор…
Жар факелов не шел ни в какое сравнение с жаром взглядов, прожигавших меня насквозь. В них стоял единственный настойчивый вопрос. И я был вынужден отвечать на него. Ничто не продолжится, пока я этого не сделаю.
– Добрый вечер, – сказал я. А потом, посмотрев на карманные часы: – Простите, доброе утро.
Я старался говорить как можно более беспечно. Но все равно то был голос чужака – человека, которого не приглашали, – и Лея Марквиз вздрогнула при его звуке. Она поставила сигарную коробку на пол, шагнула ко мне и протянула руки в жесте, который сначала можно было принять за приветственный и который мгновенно превратился в вызывающий.
– Вам здесь не место, – сказала она.
Но я проигнорировал ее, уже повернувшись к стоящей рядом женщине; даже капюшон не скрывал дрожания ее губ.
– Миссис Марквиз, – нежно сказал я.
От звука ее имени в ней произошла разительная перемена. Она откинула капюшон. Она даже – ах, Читатель, представляешь, не смогла справиться с собой! – улыбнулась мне! И сразу стала выглядеть так же, как у себя дома, на Учительской улице, за карточным столом.
– Миссис Марквиз, – сказал я, – прошу, ответьте мне, кого из своих детей вам хотелось бы спасти от петли?