Минул год после свадьбы, наступил второй. Прошедшее время сгладило и притушило тоску Всеволода по Евстахии. Он всё реже и реже вспоминал о ней. Вместе с тем медленно, постепенно, незаметно для него, входила в его жизнь Мария. Он видел её редкую красоту, отмечал сдержанность, ценил ум, всё больше и больше проникался доверием к ней. Как-то само собой случилось, что стал советоваться, выслушивал её мнение, порой спорил, иногда соглашался. Совместная жизнь сближала их.
Как-то, находясь в Ростове, у арабского купца приглядел красочный платок и по приезде домой, отчего-то смущаясь, неловко сунул его Марии. Взглянув в её лицо, он был поражён, увидев радостную улыбку и выступившие на глазах слёзы. «Чего-то я недоглядел, — подумал он про себя. — Наверно, надо быть мне с ней понежней и повнимательней...»
Между тем дела в княжестве требовали от него всё большего внимания и напряжения. Неожиданно в порубе умер рязанский князь Глеб. Он и раньше прихварывал, а тут земляной пол и холодный сырой воздух окончательно доконали его. Ещё ранее Всеволод несколько раз предлагал ему составить договор: он, Всеволод, выпускает его на свободу, но взамен Глеб должен отказаться от Рязани и уехать жить в Южную Русь. Однако Глеб заупрямился.
— Лучше умру в темнице, — говорил он, — а не пойду в Русь на изгнание.
Иначе поступил Роман. Он после смерти отца целовал крест, обещал покорность владимирскому князю и был отпущен на княжение в Рязань.
Однако в неволе продолжали оставаться Мстислав и Ярополк Ростиславичи. Во Владимир приезжали и просили за них смоленский князь Мстислав, черниговский епископ Порфирий и игумен черниговского монастыря Ефрем. Всеволод обещал им в скором времени отпустить пленников. Его душе была противна месть, которая вела к напрасному пролитию крови, смерть князя Глеба тяжело легла на его душу, и ему не хотелось повторения подобной беды. Он вызвал к себе Мстислава и Ярополка, чтобы предложить уладить их спор так же мирно, как с Романом: он отпустит их на волю, но они поклянутся, что оставят мысль о Ростове и Суздале.
Братья были измучены двухлетним сидением, вид был у них больной, лица восковые. Только княжеская гордость не позволила им согласиться тотчас, и они просили время подумать. Всеволод уступил, уверенный, что скоро всё разрешится благополучно.
Однако приезды высокопоставленных людей и его переговоры с пленниками не остались не замеченными владимирцами. Слишком много зла причинили Ростиславичи, чтобы они забыли о них. И вот в 1178 году на вече сразу несколько человек заговорили о том, что скоро князь выпустит на волю заклятых врагов. Решено было идти на княжий двор и вызвать Всеволода для разговора.
Князь в это время сидел в своей горнице и читал «Житие и хождение Даниила, игумена Русской земли в Святые места». Он перечитывал уже в третий раз это увлекательное повествование, как услышал многоголосый шум и выглянул в окно. Княжий двор бурлил от многочисленной толпы народа. Сердце Всеволода сжалось, он сразу догадался, зачем явились владимирцы, и понял, что опоздал со спасением Ростиславичей.
Всеволод настежь открыл окно, теперь он стоял перед народом, как на вечевом помосте, видимый всеми. Толпа настороженно затихла.
— Зачем пришли? Чего вам надобно? — спросил Всеволод.
— Суда требуем! Ростиславичей к ответу призови, князь! — раздались голоса.
— Хорошо, обещаю на днях устроить над ними суд праведный. Чего хотите ещё?
— Мало нам этого! — взорвался какой-то мужичок, лицо которого было невозможно разглядеть. — Мы уже два года ждём княжеского суда! Не желаем больше терпеть! Суди сейчас же!
— Суда! Суда! Суда! — вдруг дружно заревела толпа; лица всех были решительны и непримиримы, и Всеволод понял, что уговорить их не удастся.
— Хорошо, — покорно согласился он. — Будет вам суд немедленный. Сейчас приведут пленников.
Но тут в средине толпы на руках был поднят мужик, который закричал зычным голосом:
— Приговори, князь, Ростиславичей, как мы того требуем! А воля наша такова: пусть они будут ослеплены, чтобы никогда не смогли привести войска к Владимиру и не сумели опустошить ни город, ни его окрестности!
— Верна-а-а! — изошлась толпа диким криком, и столько было в этом крике ярости и ненависти, что не выполнить волю её означало подвергнуть себя страшному риску; народ мог расправиться и с ним.
Всеволод отошёл от окна и стал прикидывать, можно ли спасти Ростиславичей? В это время в горницу вошла Мария. Вид её был встревоженный.
— Зачем они здесь? — спросила она. — Чего требуют?
— Настаивают на ослеплении Ростиславичей.
Кто такие Ростиславичи, она знала, Всеволод не раз рассказывал ей про знатных пленников.
— И как ты намерен поступить?
— А разве у меня есть выбор? Если я не выполню их требование, они разнесут по камню наш дворец.
Мария некоторое время молчала, потом произнесла:
— Прикажи палачу у князей на веках кожу надрезать. Народ увидит кровь, будет думать, что у них выколота глаза. Издали не разглядят и успокоятся. А потом вывези из города, чтобы люди не послали ходоков и не дознались до истины.
Он некоторое время с удивлением смотрел на жену, будто увидел её впервые, а потом в порыве благодарности и нежданно нахлынувшей нежности обхватил её тонкий гибкий стан и прижал к себе; и тут же почувствовал, что и она прильнула к нему. И в этот момент она показалась ему такой дорогой и желанной, что он забыл про всё: и про Ростиславичей, и про толпу, с враждебным упорством ожидающую его решения. Он хотел видеть только её и хотел быть только с ней. И он шепнул ей:
— Иди в свою светлицу, я скоро буду.
Приказав привести князей Мстислава и Ярополка, Всеволод вызвал палача и стал подробно объяснять, как поступить с князьями. Этот жестокий человек оказался на удивление сметливым и сообразительным; не поднимая глаз, ответил коротко:
— Сделаю точь-в-точь.
Осталось поговорить с Ростиславичами. Те уже слышали рёв толпы и призывы к расправе над ними и приготовились к самому худшему; успокоительные слова Всеволода вселили в них некоторую надежду; они стояли, прижавшись друг к другу, и покорно ждали решения своей судьбы.
Всеволод подошёл к окну и дождался тишины. Сказал:
— Господа владимирцы! Я ваш князь и подчиняюсь воле вашей. Сейчас по моему приказанию палач ослепит ненавистных князей Мстислава и Ярополка Ростиславичей. Так я решил!
Двое дружинников, держа за руки, подвели к окну Мстислава. Толпа замерла, вперившись взглядами в бледное лицо князя. Палач вынырнул из темноты горницы, молниеносным движением ножа провёл по глазам Мстислава, только сверкнуло остро заточенное лезвие, и кровь хлынула на его щёки. Он дико закричал. Толпа глухо охнула и замерла. Дружинники оттащили князя в глубину помещения и почти тут же вывели Ярополка. С ним повторилось то же самое. После этого люди некоторое время постояли, будто онемелые, а потом стали медленно расходиться. Раны князьям перевязали и под охраной дружинников отправили в Смоленск[1].
— Спас я их, спас, — ещё не остыв от переживаний, дрожащим голосом говорил Всеволод своей жене. — Свет Божий видеть будут они, радоваться жизни, как прежде. И не ляжет грех на меня в страшном деле, которое могло свершиться. Отвела ты меня от тяжкого преступления...
Мир и любовь воцарились с тех пор между Всеволодом и Марией. Таившиеся до сих пор чувства хлынули навстречу друг другу. Марии не надо было прилагать каких-либо усилий. Она с первого взгляда полюбила Всеволода и мучительно переживала его холодность. За напускной сдержанностью скрывала она свои чувства и только ждала того времени, когда изменится отношение к ней мужа. И вот этот час наступил, и она полностью отдалась своей любви.
Что касается Всеволода, то он незаметно для себя привязался к Марии, и эта привязанность постепенно переросла в любовь. Он ещё не понял этого ранее, когда хотел порадовать её подарками, когда, не закончив порой дела, неожиданно уезжал домой, чтобы увидеть её. Только после спасения от ужасной участи Ростиславичей осознал он охватившее его чувство и полностью покорился ему. Что ж, он был не первым и не последним мужчиной, который влюбился в свою жену во время семейной жизни.
V
После непродолжительной борьбы на киевский престол заступил Святослав Всеволодович, князь черниговский. Он решил вернуть звание великого князя в Киев и начал постепенно распространять своё влияние на Руси. Прежде всего он обратил внимание на Рязань, где правил его зять Роман, тот самый Роман, которого Всеволод недавно выпустил из поруба. Роман, нарушив крестное целование, переметнулся на сторону киевского князя, и тот в поддержку ему послал войско во главе со своим сыном Глебом.
Рязань издавна находилась под внимательной опекой суздальских князей. И Юрий Долгорукий, и Андрей Боголюбский цепко держали её в своих руках; Всеволод тоже не собирался с ней расставаться. В 1180 году он двигает свои полки к Коломне, где засел Глеб, и со всех сторон осаждает её. Силы были неравны, и Глеб вынужден был явиться в стан владимирцев для переговоров. Всеволод приказал его схватить и в оковах отослать во Владимир, где к нему приставили стражу. Дружина его подверглась той же участи. На выручку Глебу со своим войском бросился Роман. Он переправился через Оку, намереваясь перехватить пути Всеволоду, но был разбит и бежал на юг.
Поступок Всеволода привёл киевского князя в ярость:
— Разве забыл владимирский князь, что недавно был никем? Как прибыл из Византии гол-сокол и униженно просил меня о помощи? Как выделил я ему войско для борьбы за суздальский престол? А теперь неблагодарный племянник пошёл против меня да ещё бросил сына моего в темницу!
Он понимал, что в конце концов с Всеволодом он договорится и сын его будет отпущен на свободу; но выпал прекрасный случай, когда можно было привести всю Владимиро-Суздальскую землю к покорности и возвысить над ней Южную Русь. Этого киевские князья не могли сделать во времена Юрия Долгорукого, а Андрей Боголюбский железной рукой сам управлял Киевом, как своей вотчиной. Теперь Святослав Всеволодович решил всё переиначить.