Что ж, братцы, затянемте песню,
Забудем лихую беду...
Ум, видно, такая невзгода
Написана нам на роду...
К Болконскому присоединяется Кромсаков, потом казачий есаул, прапорщик Криштофович и даже его мрачный товарищ. Спели «Колодников», спели несколько украинских песен.
— А я вот новую песню знаю, — радостно вспомнил Криштофович. — Под Козювкой когда стояли, четвёртая рота принесла. Красиво поют её херсонцы... Ну-ка, за мною разом:
Я ранен, товарищ, шинель расстегни мне,
Подсумок скорее сними...
Дай вольно вздохнуть и в последний разочек
Ты крепче меня обними.
Не в силах я дальше, изранены ноги...
Горячая пуля, как жало, впилась!..
Кровавым туманом закрылись дороги,
И по небу кровью заря разлилась...
Да где ж ты, товарищ? Тебя уж не вижу...
Ты крест, что жена навязала, сними.
И, если не ляжешь со мною ты рядом,
Смотри, — повидайся с детьми.
Жену не увидишь — недавно зарыли!
Остались сиротки одни.
Скажи им, чтоб знали... чтоб знали всю правду
Про муку про нашу они.
Скажи им: отец на далёких Карпатах
Засеял не мало земли...
И севом богатым в карпатскую землю
Солдатские кости легли.
Костями да громом, да гневом безмерным
Засеял и кровью полил.
И в час свой предсмертный, о вас вспоминая,
Он с верой в посев свой почил...
И если отец не собрал урожая,
Скажи им — пусть знают и ждут,
Что мёртвые кости с далёкого края
Домой за ответом придут...
Штаб нашей бригады все ещё в Шинвальде. Кажется, солдаты второго парка заявили жалобу Базунову на жестокое обращение Старосельского. Но последний по-прежнему безжалостно прижимает и команду и офицеров. Капитан Старосельский, командир второго парка, невысокого роста, плотный, широкоплечий, с бритой головой, небольшими зелёными глазами под тяжёлыми веками, твёрдо и с убеждением отвечает на все протесты.
— Вы, господа, штатские люди. А у меня на все совершенно другая мерка. Актёр должен играть, писатель — писать, танцор — танцевать, а военный — воевать. Война есть прямое призвание офицера. Я стою за то, что, раз армия существует, она должна воевать. В мирное время мы кричим: я — храбрый офицер! Благодарите ж историю, что она даёт нам возможность доказать свою храбрость на деле...
— Но быть храбрым вовсе не значит тянуть из солдат все жилы...
— Господа! Я — кадровый офицер. И после войны останусь кадровым офицером. На меня затрачено государством черт знает сколько денег. Меня готовили в запевалы! И я не стану подтягивать паршивеньким дискантом ваши либеральные песенки... Я сделаю из своих мужиков настоящих солдат.
С раннего утра в парке начинается эта нудная муштра.
— На молитву! Шапки долой! — раздаётся команда Старосельского. — Накройсь!..
И потом долгое двухчасовое истязание.
— Да ты как стоишь, Тимошкин! Голову выше! Гуки назад! Не переминайся с ноги на ногу, как медведь!
— Понимаю, ваше высокоблагородие! — пучит глаза Тимошкин и запрокидывает голову до вывиха позвонков.
— Гуками, руками не размахивай, Зеркалов!
— Отвык, — смущённо оправдывается сорокадвухлетний Зеркалов.
— Шесть месяцев военную форму носишь, а все деревней пахнешь! — И, тяжело размахнувшись, ударяет Зеркалова по лицу.
Но главная пытка — впереди, когда, вооружившись длинным хлыстом, Старосельский заставляет скакать по кругу отяжелевших сорокалетних ездовых.
— Да какой ты ездовой? — кричит он бешеным голосом. — Не ездовой, а каптенармус!.. Под ранец, язви твою душу! Под ружьё!
Это зверское наказание Старосельский ежеминутно пускает в ход.
Солдат, поставленный «под ружьё», испытывает неимоверные муки. В полном походном снаряжении, с винтовкой на плече солдат стоит неподвижно, не смея пошевельнуться. Часто до двух часов кряду. Снаряжение вместе с винтовкой составляет тяжесть свыше 50 фунтов[26]. Самые крепкие солдаты с трудом переносят эту пытку. Особенно мучительны последние полчаса, когда ранец оттягивает плечи и дрожащая отёкшая рука не в силах держать ружьё. Старосельский зорко следит за своей жертвой. В эти последние минуты Старосельский садится у окна и глаз не сводит с солдата. Стоит последнему переступить с ноги на ногу, как Старосельский, задыхаясь от бешенства, кричит фельдфебелю:
— Камень!
И провинившейся жертве кладут на ранец заранее приготовленный десятифунтовый кирпич. Только вмешательство Базунова в состоянии прекратить истязание. Но Базунов умышленно избегает столкновения с командирами парков, а Старосельский с каким-то садистским упоением пользуется этим правом каторжных тюрем и крепостной старины. Два солдата не выдержали, стали проситься из парка на батарею. Старосельский цинично расхохотался:
— Хо-хо-хо... Слезу гонит, кал преть... Ты, что, соплей разжалобить вздумал?.. Вон!
И поставил обоих «под ружьё».
Почему-то вдруг хлынули тревожные слухи.
В окружающей жизни — никаких видимых перемен. Все так же скрипят обозы и снуют ординарцы. Лениво плетутся фуражиры. Только пушки бухают с какой-то резкой настойчивостью. На лицах крестьян читается скрытая усмешка, и нет в их поклонах ни прежней учтивости, ни прежнего покорного страха. Или это только нам кажется?..
Боевая линия как будто придвинулась вплотную. Жизнь внезапно наполнилась множеством неприятных моментов; из них всего неприятнее — мысль, что кавалерия противника может внезапно появиться из-за угла...
Почему? Откуда эта назойливая тревога?.. Никто не видал ни одного австрийского улана, ни одного мадьярского разъезда в окрестностях. Но все говорят о внезапных набегах и налётах, о кавалерийских патрулях, о надвигающихся страшных боях. И солдаты и офицеры охвачены тоскливым чувством опасности и во всем суеверно читают какие-то грозные приметы.
В Сурском полку, на позициях, сидели в халупе пятеро солдат. Вдруг шрапнель высадила оконную раму, влетела в халупу, ударилась о стол, оттуда метнулась в печь и там разорвалась. Осколком разворотило печь, снаряд пролетел наружу и оглушил до полусмерти проходившего мимо офицера. Солдаты остались невредимы. Казалось бы, все так просто.
Неспроста это, ох, неспроста обеспамятел офицер, — качают головами солдаты.
Ксёндз Якуб Вырва опять обратился к прихожанам с проповедью о «неизречённом благе молчания», причём сравнивал болтливую женщину, не умеющую хранить чужие секреты, с убийцей, который поражает из-за угла доверчивого друга. Ксёндз Якуб Вырва вообще большой любитель гиперболических метафор церковного стиля. Но офицеры зловеще перешёптываются:
— Ой, не станет пан пробощ разоряться по пустякам — не такой он человек...
Идёт торопливая передвижка частей. С утра выступил конно-горный парк, переброшенный в Тарновец. Потом прошла кавалерийская сотня с обозом по направлению к Тухову. В десятом часу остановилась проездом чешская дружина, прикомандированная к ю-му корпусу и направляемая в Тарнов.
В Тарнове с раннего утра стоит безунимный грохот орудий. Обстрел ведётся противником с удивительной точностью — в шахматном порядке. Намечены все выводные стрелки на железнодорожных путях. К полудню снарядами разрушены до основания все выводные линии на станции Чарна, где стоит местный парк в составе сорока восьми вагонов. Остался невзорванным один-единственный путь. Необходимо спешить с уходом. Но тут повторилась в точности та же история, что под Меховом и Кельцами. Даже и действующие лица — все те же. Начальство трусливо переваливает ответственность за решительность действий с себя на других.
Заведующий местным парком, прапорщик Комаров, отправил срочную телефонограмму своему непосредственному начальству в штаб армии (местные парки находятся в распоряжении штаба армии и без предписания последнего передвинуты быть не могут) следующего содержания: «Местный парк на станции Чарна в составе 48 вагонов подвергся жестокому обстрелу противника. Выводные пути разрушены. Остался только один свободный выход. Обстрел ведётся из тяжёлых орудий. Кроме шрапнелей, фугасных бомб и ручных гранат в парке имеются два вагона с пироксилином. Жду срочных распоряжений».
Но телефонный провод был занят, и телефонограмма была доставлена с большим опозданием. Только через три часа пришёл приказ из штаба армии: «Обратитесь немедленно за указаниями к командиру 9-го корпуса».
Прапорщику Комарову с трудом удалось вызвать командира 9-го корпуса. Тот заявил:
— Здесь есть генерал старше меня — командир двадцать первого корпуса. Направьтесь к нему. В удостоверение посылаю с вами моего адъютанта.
Командир 21-го корпуса категорически отказался от дачи каких бы то ни было инструкций на том основании, что местный парк находится в распоряжении штаба армии. Пришлось повторять всю телефонную процедуру сначала. И когда из штаба армии снова ответили — обратиться за указаниями к командиру 9-го корпуса, генерал Шкинский, командир двадцать первого корпуса, разъярённо закричал:
— A-а! Раз так — приказываю вам немедленно потребовать у коменданта станции паровоз и увести все вагоны со снарядами из Чарны и Тарнова на станцию Дембица.
Бросился прапорщик Комаров на вокзал — там и коменданта и помощника давно след простыл. С большим трудом удалось раздобыть наряд. Едва парк отошёл за версту, как тяжёлый снаряд разорвался над местом бывшей стоянки. Вслед за этим туда же пущено было ещё пятнадцать снарядов.
— Ковкин пакет привёз, — мрачно докладывает Ханов. Сегодня Ханов ликует. Его душа, как лебедь, величаво купается в потоках пессимистических слухов. Он знает, что Ковкин — ординарец связи при штабе дивизии и всегда приносит срочные вести.
-Должно быть, приказ — бежать что есть духу из Галиции, — мрачно соображает Ханов.
Пробежав мельком пакет, Базунов сердито пожимает плечами: