— Когда-то какие годы были!.. Мысли какие идеальные! Э-эх! Студенчество какое было прекрасное... Как жили братски... Сколько самоотверженности... Куда девалось?.. Ничего этого теперь нет. Грубый эгоизм... себялюбие... чревоугодие...
Подходим к дому глубокой ночью. Над городом вспыхивают зарницы далёких выстрелов. В городе тихо, темно. Только из ночных ресторанчиков доносятся звуки духового оркестра, похожие на шипение граммофона. По улицам бродят патрули. Вместе с нами на крылечко тихонько прокрадывается горбатая Стеша. Тоска!
Сижу на крылечке с томиком Гаршина. Читаю сентиментальную историю сентиментальной проститутки. Ко мне подходит наша соседка, 15-летняя девушка, высокая, полногрудая, с румяным лицом и чёрными наглыми глазами навыкате.
— Отчего вы все сидите один? Вы же даром время теряете.
— А что мне делать, по-вашему?
— Хотите, я вас познакомлю с очень красивой барышней?
— Зачем?
— Что значит зачем?.. Зачем знакомятся с барышней?
— Не знаю.
— Она может с вами пойти в гостиницу или к вам на квартиру, и вы с ней сделаете дело.
— Какое дело?
— Такое. Вы не знаете, что делают с барышней? Раздевают её и кладут на постель.
— Для чего мне класть чужую барышню к себе на постель?
— Вы боитесь, вам негде будет спать? Вы ляжете вместе с ней.
— Кто ж эта барышня?
— Какую вы хотите? Молоденькую или постарше?
— У вас какие?
— Разные. Я вам пошлю самую лучшую: будете довольны.
— А заболеть нельзя от неё?
— Вы ж доктор. Вы её посмотрите. Я вам ручаюсь, что она здорова. Она не такая. Вы не думайте, что она такая. Она только по секрету приходит. Кроме нас, больше никто не знает.
— Кто это — «кроме нас»?
— Я и сестра моя. Послушайте, — заговорила она убедительным тоном, — я бы к другому не послала её. Она очень порядочная барышня. И родители у неё очень порядочные. Она не думает этим заниматься. Она думает о замужестве. Но кто ей наготовит приданое?.. Она берет пятнадцать рублей за ночь. И мне вы дадите за то, что я послала.
— Сколько?
— Сколько сами хотите. Вы попробуйте. Увидите, какая она. Вы останетесь довольны.
— Вот что. Если вы так заботитесь обо мне, то приходите сами.
-Нет, я не хожу.
— Почему?
— Потому что мои родители старые, они мне не позволяют.
— Кто ж вам велит рассказывать старикам?
— А если я забеременею?
— Пустяки. Как вы можете забеременеть, раз мы не венчаны?
— Аи, перестаньте меня кормить бабушкиными баснями. Из этого ничего не выйдет.
— Почему? Я вам не нравлюсь?
— Сохрани Бог! Мне даже очень хочется. Почему нет? Только я ещё девушка.
— Что ж? Я вам дороже заплачу.
— Нет, нет. Даже за сто рублей не пойду.
— А за сто двадцать?
— Я бы с удовольствием пошла с вами, но мои родители — старые и глупые, они мне не позволяют.
— Но ваша подруга ходит?
— Так, раз она не девушка, ей все равно. Проглоти и молчи. А я ж ещё запечатанная бочка. Нельзя же пить из запечатанной бочки?
— Много в Белгорае девушек, которые ходят по офицерам?
— Много. Но я вам не советую идти к другим. Есть грязные, которые уже давно. Они работают, как хороший варшавский лифт, — с утра до глубокой ночи. А моя подруга имеет только семнадцать лет, и ещё совсем недавно... Она самая красивая в Белгорае.
— Нет, самой красивой в Белгорае я считаю вас.
— Перестаньте даже думать об этом. Из этого ничего не выйдет... Когда я не могу. Если мои родители не позволяют — что же делать?
— Тогда наша сделка не состоится.
— Знаете что? Когда я выйду замуж, я к вам с удовольствием приду.
— Охота вам ждать так долго и понапрасну. Вы — такая рассудительная девушка и не хотите понять, что муж вам не позволит, когда вы выйдете замуж.
— Он знать не будет. Кто теперь спрашивает мужа? Вы думаете, у нас все такие глупые, как наши родители?
— Я вижу, что вы ничуть не умнее ваших родителей.
— Аи, это вам не поможет. Возьмите мягкое полено дров и выбейте у себя это из головы. Можно все знать и все говорить, но не делать. Когда придёт время, я тоже буду делать... А вы-таки послушайте меня. Берите её с закрытыми глазами. Ручаюсь вам, будете довольны.
— А вам не стыдно, что вы, такая молодая девушка, занимаетесь такими делами?
— Стыдно? Что вы думаете, я маленькая? Я же знаю, что каждому мужчине хочется и каждой барышне хочется. И я же вижу, что вы — порядочный и никому не скажете.
— А я вот возьму и расскажу вашей маме.
— Зачем вам рассказывать? Что вам выйдет, если меня побьют?
— Вы другой раз не сделаете. Как вам не стыдно! Сами к офицерам не ходите, а подругой торгуете.
— Когда у человека такая натура, так что же стыдно?
— Если это все от «натуры», так зачем же ваша подруга деньги берет?
— Ей-богу, вы такой смешной. Она же зарабатывает на хлеб, на платье. Что она — банкир? Если она ходит босая, вы же ей не купите туфли даром.
— А может быть, и куплю?
— Да-аром? Купите лучше мне.
— Ну, вам зачем? Вы хорошо зарабатываете на вашей подруге. А выйдете замуж, муж купит.
— Аи, перестаньте меня дразнить. Так вы хотите — так скажите мне сейчас. А то она потом не сможет.
— Нет, кроме вас, никого.
— Что я — такая красивая? Есть тут краше, чем я.
— Те мне не нравятся.
— Вы ж ещё не попробовали. Попробуйте раньше.
— Мои доводы крепче: я их поддерживаю деньгами.
— Знаете что? Приходите вечером на тёмную улицу. Я тоже приду.
— Я по пустякам ходить не люблю. Если хотите заработать сто рублей, я приду.
— Извините, вы же сказали сто двадцать...
— Согласен — сто двадцать.
— Что, вам непременно нужно все? А если немножко?
— Нет. Все или ничего.
— Когда у меня такие родители... А подругу прислать?.. Вы не думайте, что это какая-нибудь черт знает что... Это же — дочка Амшеля Ройтбарга...
Опять в приёмном покое после двухнедельного ураганного огня. Здесь грозное грохотанье пушек и романтические залпы орудий размениваются на будни войны.
Сотни окровавленных, грязных, провонявших людей, с трясущимися от боли руками и тоскующим взглядом. Все они корчатся, стонут и дрожат от пережитых волнений. Каждой гримасой боли, каждой тряпкой, пропитанной и измазанной кровью, они кричат о позорище войны.
— Тяжелораненых нет? — спрашиваю я солдат.
— Нет. Чижолые там остались.
— Где это там?
— Где бой был. Подобрать не успели... И на вокзале.
На вокзале, на каменном перроне, кучами грязного, окровавленного тряпья валялись недобитые обломки человеческих тел. С зияющими ранами в животе, с рваными клочьями мяса на бёдрах, на руках, они извиваются, корчатся, скребут ногтями, царапают каменный пол и дико, оглушительно воют. Стиснув зубы, проклиная и охая, они в ужасе отпихивают от себя смерть. До последнего жуткого хрипа они страстно цепляются широко раздувающимися ноздрями и помертвелым ртом за каплю недолизанной жизни.
Я становлюсь на колени в запёкшуюся, прокисшую кровь, отгоняю тучи опьяневших от крови мух и пытаюсь зажать между бинтами истекающую жидкость. Пока я вожусь с одним, другие тут же рядом, на каменном полу, замирая, дожидаются очереди. Тоску смертельного ожидания они разряжают в мучительных криках и воплях.
К судорогам чужого страдания привыкнуть можно. Мрачное молчание смерти скоро перестаёт волновать. Но стонущие поля сражений, но кишащие воплями вокзалы впиваются в сердце, как раскалённые пули. Только тут война встаёт во весь рост и поражает вечной скорбью. Вот они — романтические залпы орудий, немые цифры газетных донесений и гнусные фразы о патриотизме, героизме и рыцарских подвигах на войне.
— Принято двести шестнадцать человек, — докладывает фельдшер.
Я торопливо обхожу обречённых, которые смотрят с пугливой мольбой в человеческие глаза, чтобы подольше не умирать. Отбрасываю в сторону ещё тёплые трупы. Хочу спасти от смерти как можно больше. Раздирающие душу рыдания подстёгивают, как кнут. Но через час, через два, через три я тупею, как надорвавшаяся лошадь. Раненые сами приходят на помощь:
— Товарищи, подсобите!
Есть на войне у раненых какая-то дружная и цепкая стойкость — в отличие от здоровых. В бой идут в одиночку, рассыпным строем. Раненые, выброшенные из строя, сразу смыкаются в какое-то спаянное ранами братство. Бледные, с ввалившимися глазами, они видят только друг друга. Измученные, истекающие кровью, они тянутся из последних сил, чтобы не отставать от своей колонны. И, насколько им позволяют раны, помогают один другому.
Среди лежащих без движения раненых некоторые вдруг поднимаются и начинают нам помогать. Понемногу ощущение смерти и выражение смертного испуга в глазах исчезает. Раненых охватывает прилив оживлённой говорливости. Они вспоминают пережитые страхи. Вспоминают картины боя. И в серых обмызганных пехотинцах, с оборванными, болтающимися огрызками мяса на теле, воскресает вновь человек. Они критикуют открыто и беспощадно. За право суровой критики они щедро заплатили собственной кровью.
— Крепко наседает, проклятый! Как-то у него отовсюду огонь...
— И пулемётов гибель... Трещат-трещат. И пули почти наголо разрывные.
— От штыкового бою отказывается. Удирает.
— Страшно? — задаю я вопрос.
— У нас орудия горные. Какая от них польза... И десятки голосов отвечают мне с разных сторон:
— И на страх не берет...
— Рычишь по-зверьи. Да зубами выплясываешь...
— У других глаза, как колеса, повыкатились...
— К стенке прижучился, тело стянул в комочек, а душа по-пёсьи скулит...
— Орать — до того орёшь, ровно пушки криком осилить хочешь..
— Лежишь, как в могиле. Смерть просишь..
— Дрожмя дрожишь, а убегти не думаешь... И на страх не похоже...
— Вдарило меня, как ножом под ребро. Нутро вывернуло. А страху нет: будто и страх отшибло...
С трудом продолжаю перевязывать. В глазах мутится. От вшей, от запаха пота, от вонючих портянок и липкой крови меня нестерпимо тошнит.